– Никуда ты не напишешь и платить будешь.Тебе же объекты нужно сдавать, а без меня ты ничего не сдашь. Я тебе предлагаю честное решение. Ты же ничем не рискуешь.
Себякин побегал по кабинету, остановился, уставился на Евгения.
– Ведь обманешь. Вам, заводчанам, верить нельзя, наобещаете с короб, только плати деньги!
– А ты не верь, ты проверь. Давай без протоколов и актов. Я тебе отгружаю последнюю марку, ты мне платишь весь остаток. Идет? Только сверку счетов сделаем за твоей и моей подписями.
– Ладно, уже поздно, засиделись мы с тобой. Слушай, ты, небось, у нас на Байкале не был ни разу? Где ты остановился? Я за тобой заеду завтра утром в семь, у меня на Байкале база, там и дотолкуемся.
Из Ангарска выехали рано, чуть свет, проехали Иркутск, и дорога пошла в гору, круто змеясь между сопок, то приближаясь к Ангаре, то отдаляясь от нее. Осеннее солнце уже припекало, пахло нагретой хвоей. И вдруг, точно невидимая рука раздвинула гигантский занавес. Воздух стал другим, плотным и свежим. Сопки, метельшившие впереди, расступились, разбежались в стороны, отступили. Впереди в гигантской чаше тяжелым свинцом, уходя за горизонт, лежал Байкал.
– Пойдем, посмотрим на Ангару, – позвал Себякин.
Ангара не текла, не журчала. Она мчалась в звенящей тишине с завораживающей скоростью. Слиток хрусталя, неправдоподобной прозрачности и мощи, летел меж берегов почти беззвучно, только на самом стрежне литая поверхность переливалась струями, играя солнцем, да там, далеко, на том берегу янтарные березы весело гримасничали, отражаясь в Ангаре. Невозможно было оторвать взгляд от этой феерической картины. Волшебница Ангара завораживала, зачаровывала, подчиняла себе.
Себякин тронул Евгения за рукав.
– Пойдем, покажу еще одно место, тут недалеко.
Слева от дороги, невдалеке открылась широкая поляна, застроенная необычными сооружениями. Это был Музей русского деревянного зодчества. Музей под открытым небом. С затопляемых земель Братского, Усть-Илимского и других рукотворных морей сюда свозили, собирали и бережно хранили шедевры, созданные жившим там народом. Высоко в небо топорщился заостенными брёвнами частокол сибирского острога, поодаль – невидная, но добротная рубленая шатровая церковь. А вот и подворье сибиряка. Трехметровый частокол ограды с тяжелыми, окованными железными скрепами воротами (от зверя таёжного, от лихого люда лесного). За воротами – широкий двор, мощеный лиственничными, вполдерева, плахами. Плахи подогнаны плотно, хоть пляши. Слева хозяйственный двор, овин, рига, амбары, справа – хозяйский дом. Кряжистый пятистенок, рубленный в лапу из огромных, в полтора обхвата лиственниц, так, что в щель лезвие ножа не пройдет. За сенями – низкая дверь (не пройдешь, не нагнувшись, не поклонившись, не перекрестив лба). Посредине русская печь с полатями делит эту часть избы на две половины: справа – хозяйская половина, слева – горница. Тут же дверь (опять поклон в пояс) в светлицу – женскую половину дома. Вдоль стен – широкие лавки, прислоненный к печи стоит ухват – вытащить из печи чугун со щами. На столах – деревянные плошки и ложки. Хозяева вышли не надолго, задать корм скотине, сейчас вернутся. Как не похож этот дом на курную, покосившуюся и почерневшую избу тверского крестьянина, где люди и скотина обитали под одной крышей! Дом не украшен затейливым кружевом нижегородской деревянной резьбы. Здесь жил серьезный и суровый народ, подстать сибирской природе, строил просто, основательно, на века. Лиственница сруба не потемнела, а только задубела, засеребрилась от трескучих сибирских морозов.
Что сталось с тобой, со строителем этого семейного гнезда? Может быть, ты ушел в Манчжурию вместе с Белой армией, чтобы не видеть поругание большевиками твоих святынь? Или ты подался с двустволкой в тайгу и пять лет отстреливался там от красных карательных отрядов? А может быть, тебя расстреляли прямо здесь, на этих плахах, когда ты с вилами бросился на продразверсточный отряд, пришедший чтобы отобрать у тебя твой хлеб?
Смолк стук топоров на сибирских просторах, пришел сюда из России горластый, суетливый люд, перегородил Ангару и Енисей плотинами, затопив тысячи гектаров сибирской кедровой тайги, построил химические и целлюлозные комбинаты, вырубает тайгу. Он живет теперь в панельных пятиэтажках, пьет водку и грязно матерится. Нет, не вернутся в этот дом его хозяева. Тишина стоит над памятниками изчезнувшей цивилизации, тяжелую, свинцовую думу думает Байкал.
База отдыха Ангарского управления была в Степянке, на берегу Байкала. Пили водку и закусывали омулем. Между прочим, рыбка как рыбка, ничего особенного.