– Ну, Димов, и чего это я тебе поверил? Сам не пойму. Но смотри – обманешь меня – не прощу! – напоследок сказал Себякин.
Потом были поездки в Улан-Уде, в Красноярск, Хабаровск, Косомольск-на-Амуре. Выматывающие командировки, когда от смены четырех-пяти часовых поясов день путается с ночью, а голова делается пустой и гулкой, и нужно договариваться, упрашивать, угрожать, обещать, обещать, обешать. И, самое главное, безусловно, кровь из носу, выполнять обещанное.
5
Жизнь постепенно светлела и налаживалась. Удалось, вопреки и назло Самаркину, прописать в квартире дочь, а затем – стоическое упорство жены и редкое везение – как только ей удалось? – обменять эту квартиру на трехкомнатную в пригороде Минска, конечно, с большой доплатой, но… но это была их надежда вернуться, это был маяк, куда после всех жизненных бурь приплывет их семейный корабль. Обязательно приплывет!
К Новому году Евгений получил по гарантийному письму новую квартиру, и приехала Люся, жена. Квартира была в последнем доме по улице Трубников, дальше начинался промышленный район. Когда задувал юго-восточный ветер, всю улицу Трубников и с ней пол-города накрывал сизый дым от Хромпика, от него не спасали закрываемые окна и двери, от него слезились глаза и першило в горле. А когда ветер дул с юга, ощущался сладковато-трупный запах СУМЗа – Среднеуральского медеплавильного завода.
Густо усеян Средний Урал заводами – металлургическими, химическими и почтовыми ящиками – таинственными производствами за глухими, высокими заборами, охраняемыми автоматчиками с малиновыми погонами. Низкий поклон тебе, уральский рабочий люд! Ты живешь в этом суровом краю, где зима с тридцатиградусными морозами длится шесть месяцев, а скупое, дождливое лето – два месяца, где воздух отравлен так, что желтеет и вымирает трава. В холодной и скудной земле ты выращиваешь овощи, лишенные солнца и вкуса. Ты питаешься скудной и малосъедобной едой и живешь в жалких, тесных жилищах. Но нет на Руси таких рабочих рук, такой рабочей косточки, как на Урале! Со строгановских и демидовских времен сюда переселяли крестьян из российских деревень. Немецкие управляющие и местные надсмотрщики плетьми и розгами прививали им привычку к труду благородную. Из поколения в поколение передавалась эта привычка, вошедшая в кровь, в генетику уралького народа. Здесь ковалось оружие Победы, отсюда в страшные, голодные послевоенные годы начиналось восстановление разрушенной войной страны.
Невелик ростом и не плечист уральский рабочий, но жилист, и берет он не силой, а упорством, выносливостью и особой сноровкой. Уральский рабочий принцип: начальник, обеспечь нас работой. Деньги мы заработаем сами. Такого Евгений не встречал нигде.
Приехала погостить Люсина бабушка Мокрына. Восьмидесятилетняя баба Мокрына – очень легкий и непосредственный человек. Она похоронила своего мужа – деда Петра, и ее, лишенную опоры, как перекати-поле, подхватил ветер странствий. Баба Мокрына живет понемножку и поперемненно у каждой из своих трех дочерей, не задерживаясь нигде подолгу, а теперь вот дочери послали ее присмотреть, как живет внучка Люська, шо забралась у таку даль, шо тильки на самолете можлыво. Баба Мокрына варила кислэнькие борщики и проводила часы у телевизора. Ее телевизионным героем был Горбачев. Начиналась Перестройка, шла трансляция Съезда, и Михаил Сергеевич не сходил с экрана. Вечером она делилась своими впечатлениями:
– Вон, той Горбач, говорыть, говорыть, а воны ляпають (аплодируют), он опять говорит, а воны опять ляпають!
– Бабушка, а о чем же он говорил?
Баба Мокрына смущенно прикрывает рот платком.
– Ты я не понимаю, тильки вон говорыть, говорыть, а воны ляпають.
Когда выдавались редкие солнечные дни, баба Мокрына брала стул и садилась у крыльца на улице, наблюдала уличную жизнь. Люся учила ее:
– Бабушка, ты должна запомнить наш адрес – улица Трубников, 44. И еще ты должна запомнить фамилию Жени. Помнишь, я тебе говорила?
Баба Мокрына мучительно пытается вспомнить.
– Ой, забыла… на три буквы..
Люся давится от смеха.
– На какие три буквы? Я же тебе говорила: Димов.
Бабушка машет рукой, – ой, я все равно не запомню.
Скоро она засобиралась:
– Ну, я пойиду. До Катьки.\
– Бабушка, ну поживите еще немного.
– Ни, нэ можу. Пойиду.
Началась зима, и Евгений стал на лыжи. Лыжи всегда были его страстью. В субботу приходилось бывать на заводе, подобрать незаконченные дела, посмотреть, как идет у Злоказова, а в воскресенье… Горячее нетерпенье охватывало с утра, а часам к десяти Люся милостиво отпускала его: