– Лузанов, что стоишь? Проверяй заготовки, принимай продукцию!
Потом заготовки укладываются в стенд-кондуктор, Злоказов включает пневмопривод, на глазах у недоверчивых слесарей-сборщиков детали зашевелись, как живые, задвигались, и вот они плотно прижаты к упорам, точно, без зазоров сошлись все узлы. Готово! Ай да молодец Анатолий Федорович! Два сварщика быстро накладывают скрепляющие швы, и готовая красавица-ферма висит, покачиваясь, на крюке крана. Первая победа! Краем глаза Евгений заметил поодаль бледное, с закушенной губой, лицо Сенина. Ну что же, Михаил Афанасьевич, обошлись без тебя.
Пришли первые успехи. Новый директор строго спрашивал за чистоту в цехах и за чистоту одежды рабочих, за обеспечение инструментом и заготовками, за качество, за дисциплину и порядок, лез в каждую дырку, и от него ничего нельзя было скрыть. Прекратились штурмовые атаки в конце месяца. Стали поступать деньги от Ангарского, Хабаровского и других управлений, завод снялся с банковской просрочки, и на заводе впервые за последнее время стали выдавать зарплату во-время.
Архитюк сиял, как именинник, сам принес директору зарплату седьмого числа:
– От тут распишитесь в ведомости, Евгений Васильевич.
Все больше новых конструкций собиралось в цехах. Но оставалось ощущение молчаливого, вязкого сопротивления. Точно бег в воде – рвешься, тратишь силы, а продвижение – мизер. На заводе понимали, что новому директору объявлена тайная война командой Турсина-Сенина, и кто в этой войне одержит верх – еще вопрос. Понимал это и Евгений и отступать не собирался. Как-то разговорился с Панкратовым:
– Владимир Николаевич, скажи мне откровенно: что происходит на заводе? Ты же видишь, как я рвусь, из штанов выпрыгиваю, но чувствую, что ведь не приняли меня за своего! Какая-то настороженность, недовольство. Я понимаю, что кому-то перешел дорогу, кому-то неугоден. Да и ты вот собачишься со всеми, но ведь нельзя только кнутом! Ты же свой, местный, подскажи, как заставить людей работать не за страх, а за совесть.
Панкратов помолчал, затем поднял глаза:
– Нужна водка, Евгений Васильевич, и мужской разговор.
– Шутишь?
– Нет, я серьезно. Мне самому надоело сволочиться со всеми и быть погонялой.
– Ну, ладно, я тебя понял. Пойдешь мимо Слепенки – скажи, чтобы зашел ко мне.
Евгений недавно перевел Слепенко из снабженцев в заместители по общим вопросам, и тот сиял от удовольствия и собственной важности.
– Сергей Михайлович, про тебя говорят, что можешь луну с неба достать.
Слепенко сверкнул золотым зубом.
– Насчет луны не знаю, не пробовал, – скромно потупился он.
– А ящик водки достать слабо?
Слепенко аж подскочил.
– Так ведь сухой закон Горбачев объявил!
– А не было бы сухого закона, и разговора бы не было.
Слепенко, молодой, улыбчивый хитрюга и ловкач, Евгений знает, что он на всякий случай попрежнему поддерживает дружеские отношения с Сениным и выполняет доверительные поручения Турсина, с сомнением оглядел директора. Не ловушка ли это? Вроде нет.
– Ну, если очень нужно, то достану.
– Очень нужно, – директор выгреб из кармана только что полученную зарплату, – ящик водки, соответствующую закуску и к четырем часам автобус к заводоуправлению. Только, сам понимаешь, чтоб ни одна живая душа… Сдачу принесешь.
– Да это понятно, – просиял он, – сделаю всё, Евгений Васильевич, не сомневайтесь!
Откуда, почему у русского человека возникает такое понимание на самом тонком уровне, когда в дело включается водка и закуска, почему в этом случае появляется откровенность и непременно преодолеваются все возможные и невозможные препятствия? Без этого универсального средства – не договориться, ни помириться и не поссориться! Водка сближает людей, развязыват языки. Водка выручала и спасала русского человека в трудную годину. Наркомовские сто грамм и – в атаку! Бутылка водки почему-то всегда ценилась больше, чем деньги, за нее заплаченные.
Брежневские восьмидесятые годы возвели водку в статус государственного инструмента управления обществом, без нее не решалась ни одна проблема на любом уровне. Она была индикатором человеческих отношений. Если ты пьешь со мной, то ты свой, на тебя можно положиться, а если не пьешь, прикрываешься тем, что у тебя печень и давление? Вранье это все про печень, хорошая водка не может повредить никому, просто ты – не наш человек, и тебе нельзя ни в чем доверять. Когда грянула горбачевско-лигачевская перестройка с ее борьбой за трезвый образ жизни, советское общество оказалось застигнутым врасплох, лишенным универсального средства для общения и решения вопросов. В стране были приняты самые строгие запретительные и заградительные меры, но водку все равно доставали, она возвысилась в ценности, стала жидкой валютой. Труднее всего было членам партии. На партсобраниях они одобряли политику партии, давали зарок жизни без спиртного. Уличенного в употреблении ждали суровые наказания, вплоть до исключения.