Весть эта сильно озаботила Наполеона.
— Я потерял средство наградить мою армию! — сказал он с горечью. — Москва погибла.
И точно! Нельзя уж было узнать Белокаменную. Она вся пылала. Огонь, гасимый в одном месте, появлялся во многих других, причем поднялся сильный ветер, и пламя, подобно огненному потоку, стремилось из одной улицы в другую, разрушая все по пути, поднимаясь огненными языками по зданиям и наполняя все клубами дыма, от которого задыхались те несчастные, которые не погибли в огне.
Жители, оставшиеся еще в Москве, старались укрыться в подвалах, огородах и садах. Но и там их жизнь была на волоске. Горящие головни переносились вихрем и зажигали заборы и деревья. Смрад стоял нестерпимый.
Тут только Наполеон понял, что русские и не думают ему покориться, и что никакие сражения и победы не помогут ему завоевать Россию.
Четвертого сентября, на третий день после занятия Москвы французами, загорелись конюшни близ дворца и запылала арсенальная башня. Несколько головней упали на тот двор, где поставлены были зарядные ящики французской гвардии, а Наполеон все еще упорствовал и не хотел оставить столицы, куда входили каждый день новые его полчища, грабившие все то, что еще можно было разграбить. При этом они жестоко обращались даже с женщинами и детьми и не щадили храмов Божьих. Они не только снимали серебряные оклады с образов и срывали с них драгоценности, но и употребляли церковную утварь, как обыкновенную посуду, и превращали церкви в конюшни, провиантские магазины и сараи, причем они употребляли большие образа для разделения стойл. Солдаты не обращали внимания на приказания офицеров и продолжали грабить и бесчинствовать в их присутствии и, в буквальном смысле, плевали на охранные листы, выданные жителям по приказанию самого Наполеона.
В эту-то горящую во всех концах Москву явился четвертого сентября несчастный Санси. Узнав от Маргариты Михайловны Тучковой, что сын его ранен под Бородиным, он, как помешанный, поскакал в Колоцкий монастырь расспросить монаха, помогавшего Тучковой отыскивать тело ее мужа. Там он нашел сотни несчастных своих соотечественников, умиравших от голода, отсутствия лекарств и медицинской помощи. Со страхом подходил он к каждому мертвому офицеру, ожидая узнать в нем своего сына. Доктора и фельдшера принимали его за безумного, так как он не мог сказать им фамилии того офицера, которого искал, и не знал даже полка, в котором тот служил, а только всем твердил, что он молод, красив, служит в коннице и ранен у Семеновского. Он обошел все селения вокруг Бородина, где только были размещены раненые, и сердце его обливалось кровью при виде этих страдальцев; они сами выползали из лазаретов, чтобы подышать чистым воздухом и выпросить себе пищи у проезжих.
Чтобы скорее отделаться от его докучливых расспросов, ему сказали, что молодого кавалерийского офицера, подходящего под его описание, повезли в коляске раненых за обозом Мюрата в Можайск. Санси тотчас же отправился туда, но не застал уже там раненых офицеров; они все были отправлены в Москву. Заплатив за тележку в одну лошадь свои последние деньги, Санси отправился в Москву и нашел ее уже всю объятую пламенем. Он бегал по улицам, отыскивая устроенные французами госпитали, и подвергал свою жизнь ежеминутной опасности: то рушилась у него на глазах каменная стена, то вспыхивало факелом деревянное надворное строение или загоралась баня. В изорванной одежде, с опаленными волосами, небритый, падающий от усталости, он был просто страшен, когда обводил вокруг себя блуждающими глазами с красными от копоти и дыма веками. Французы принимали его за помешанного и из жалости к своему несчастному соплеменнику кормили из своего котла. Но у них пища была плохая. Разбивая лавки и магазины, они набрали много сахара, кофе, чая, пряностей, но нуждались в самом необходимом — в хлебе и мясе. Даже соли у многих не было, поскольку они не знали, где находится Соляной двор, а все соляные лавки сгорели. Переполох у французов был так силен из-за этих постоянных пожаров и царил в Москве такой беспорядок, что Санси не мог ни от кого узнать, где положены раненые офицеры. Несколько раз он порывался проникнуть в Кремль, чтобы видеть Мюрата, но его не пропускали. Целые отряды гвардейцев были поставлены охранять вход в Кремль. Входили в него тогда только через двое ворот, остальные ворота были завалены, так как боялись, чтобы не проникли в жилище Наполеона те, которые хотели убить его.