— Огонь!.. Огонь!.. Ну же!
Слова командира взвода, точно осы, жалят Гайо.
— Я не могу стрелять в связанного... Пусть его развяжут.
— Огонь! Я приказываю: огонь! — звенят в овраге, скрытом густым кустарником, слова командира...
Гайо снова и снова возвращался мыслями к тому, что было. От тревожных, быстро сменяющихся видений начинала кружиться голова. Вокруг его темных миндалевидных глаз собралась паутина морщин, на скулах судорожно заиграли желваки. Он опять услышал причитание и плач тетки Марты — единственной свидетельницы надругательства Радана над Дренкой и Сенкой, а потом их убийства. Каждый раз, когда он слышал об этом, его охватывала ярость. В нем вскипала жажда отомстить, отомстить немедленно. Гнев и боль переполняли его. Сейчас ему пришло на память то, о чем случайно или намеренно не упомянул командир, а именно — что Радан изнасиловал Дренку и Сенку на глазах у их матери, а потом и ее заколол штыком. Соседка, видевшая все это, от ужаса потеряла сознание...
Гайо тряхнул головой, сощурился. Пушистые ресницы скрыли ненавидящий блеск его глаз. Снаружи в комнату вполз сумрак, тенью лег на белую поверхность стены. Застонали дверные петли, послышался голос:
— Гайо, вставай! Пора!..
Командир взвода стоял возле винтовок, составленных в козлы, положив руку на черные стволы. Юноша вскочил, вскинул на плечо карабин.
— С тобой пойдут Мичо Попович и Джорджо Тадич. Это не помешает. Радану и связанному нельзя доверять. Ну, давай, Гайо, тебя ждут! — Он легонько хлопнул его по спине и ощутил под ладонью острые мальчишеские лопатки.
В ответ на лязг взводимого затвора в овраге захлопали крылья вспугнутой ночной птицы. Она неожиданно громко закричала, и это заставило вздрогнуть всех четверых. Потом один из партизан толкнул Радана вперед, выругался и презрительно сплюнул. По освещенной бледным лунным светом земле протянулись четыре неровные тени. За оврагом монотонно скрипело колесо заброшенной водяной мельницы. Зловеще зияла черная пасть ямы, над которой застыла сгорбленная фигура.
— У тебя есть какое-нибудь последнее желание? — задал обычный вопрос Мичо.
Радан ничего не ответил, даже не шевельнулся. Охватившее его ощущение близкой смерти притупило все другие чувства. Его невидящий взгляд был устремлен на комья земли по краям свежевырытой могилы.
— У тебя есть последнее желание? — повторил Мичо Попович.
Тишину нарушали тихие ночные шорохи.
— Гайо, давай! — крикнул Мичо и отошел в сторону.
Тадич тоже отступил назад и остановился за спиной юноши, напряженно ожидая, когда прогремит выстрел. Гайо старался сдержать лихорадочную дрожь во всем теле, которая мешала ему целиться.
— Ну, давай! — услышал он напряженный голос Тадича.
— Развяжите его. Я не промахнусь, даже если он побежит.
Тадич и Попович переглянулись. Они понимали, что Гайо хотел бы сейчас встретиться со своим врагом на равных, лицом к лицу, но в данном случае об этом не могло быть и речи. Они быстро развязали веревки на руках Радана. Дула двух автоматов глянули на него. Он, как и прежде, как будто все происходящее касалось вовсе не его, остался неподвижен, словно оглушенный бешеными ударами собственного сердца. Освобожденные от пут руки повисли вдоль туловища.
Из ствола карабина вырвалось яркое пламя... Гайо почувствовал на своем плече чью-то руку, до его слуха донеслось:
— Ты отомстил за мать и сестер. Пошли, Гайо...
Гайо перекинул карабин через плечо и тяжело шагнул. От нахлынувшей вдруг на него непомерной усталости тело будто свинцом налилось. Но он все же пошел, и пошел даже быстрее, чем сам ожидал, жадно вдыхая холодный ночной воздух.
Надпись на коре бука
Он больше не стонал. Кровь на ранке под левым ухом засохла, но была еще одна рана — в груди, не видимая под рубашкой. Он лежал на большом плоском камне под столетним буком. Его глаза смотрели туда, где была долина, окруженная хвойным лесом. Там стоял дом...
Неожиданно раненому показалось, что его кто-то зовет. Ясно и отчетливо слышался женский голос: «Чедомир, Чедо!» Он посмотрел вокруг. Никого не было... Откуда же доносился голос? Голова его соскользнула с винтовки и ударилась об острый выступ на камне, но боли он не почувствовал. Рядом валялось несколько мокрых от росы патронов. Боль от ранки под ухом распространилась на всю левую щеку, перекинулась на подбородок, голова отекла, отяжелела. За горой раздавались частые выстрелы, но он их не слышал. У него начинался бред.