— Не высовываться! — предупредил его Лазар. — В два счета подстрелят.
— Не могу выдержать, тянет. Можешь ты понять старого охотника? Разрешил бы мне по ним стрельнуть...
— Ни в коем случае!
Тем не менее Мият сощурил левый глаз и прицелился. По тому, как напряглось его тело, как участилось дыхание, было видно, что ему нелегко отказать себе в удовольствии. Волки выбежали на открытое место и устремились в проход между скалами, густо заросший кустарником. Одно животное заметно выделялось своей величиной.
— А вот это, товарищ командир, волчица-мать. Разбойница!
— Мать не может быть разбойницей.
— Ты все понимаешь буквально!
— Привычка.
— У меня вот тоже привычка, можно сказать, страсть к охоте врожденная. Дай я выстрелю, пока они не ушли. Их же надо отстреливать. Такой закон был принят еще в довоенное время.
— Теперь в этих горах ни для кого нет закона.
— Я охочусь давно, с самого детства. У меня много охотничьих трофеев. Не знаю только, сохранились ли. Но это... Старая волчица впереди, за ней волчата... Такое не часто увидишь. Эсэсовцы вон стреляют. Они могут меня опередить.
— Они забавляются. Нам не до того.
— Ну будь человеком. Не камень же у тебя вместо сердца!
— Делай что хочешь, — сдался Лазар.
Мият глубоко вдохнул, весь подобрался и сделал два выстрела.
— Кто-то попал. Не знаю только, ты или фашист, — кивнул Лазар.
Мият приподнялся на локтях, чтобы лучше все разглядеть. Другие тоже стали высовываться, пораженные необычной картиной: волчица суетилась вокруг раненого волчонка, видимо пытаясь помочь ему, и не обращала никакого внимания на сильную стрельбу.
— Знал бы я, так и стрелять бы не стал, — пожалел Мият. — Если бы своими глазами не увидел, никогда бы не поверил, что волчица может проявлять такую заботу...
— Я вижу не волчицу, а мать! — бросил Лазар.
Немецкие солдаты тоже перестали стрелять в волков. Их офицер, худой и гладковыбритый, ослабил ремешок каски, поднес к глазам бинокль и сквозь зубы произнес:
— Партизаны — тоже волки! Сегодня мы должны их уничтожить...
Немцы пошли в атаку. Горное эхо подхватило грохот разгоравшегося боя.
— Дали они нам жару, — прохрипел Мият, поглаживая затвор винтовки.
— Идут на все, сволочи. Но другого мы и не ожидали... Мият, ты что молчишь? — встревоженно обернулся Лазар.
— Зацепило меня, — признался тот. — Платят нам эти паразиты, как ты говоришь, с процентами.
— У меня есть бинт, я тебя перевяжу.
— Ничего, я могу сам... Главное, ты поберегись. Ух, подлецы, как они нас прижали!
— Тебя бы сейчас надо подальше от этого пекла, — сказал Лазар.
Мият заметил двух подползавших бойцов, которые должны были перенести его в безопасное место. Стрельба снова усилилась. Эсэсовцы опять пошли в атаку...
Ночь скрыла гряду возвышенностей с разбросанными по ним небольшими рощицами. Из одной рощи выскользнула волчица и, принюхиваясь, приблизилась к тому месту, где еще недавно шел бой между взводом Лазара и эсэсовцами и где погиб ее детеныш. Осторожно оглядываясь, она подошла к трупам, лежавшим неподалеку от волчонка. Только командир взвода Лазар был еще жив. Весь израненный, он время от времени приходил в себя и тихо просил:
— Глоток воды... Слышишь меня?.. Воды!..
От жажды его страдания усиливались, шепот переходил в мучительный стон. Волчица зарычала и попятилась от него. Лазар, собрав последние силы, пошатываясь, встал на колени, подполз к волчонку, дотронулся рукой до его жесткой шерсти и упал. Из его горла вырвался предсмертный хрип...
Поздно ночью все смолкло. Слышался только тихий шелест деревьев. Теперь и волчица осмелела. Она подошла к Лазару и, заметив своего неподвижно лежащего волчонка, на некоторое время застыла на месте. Потом вытянула шею и завыла. В просвете между облаками показалась луна, и тогда волчица вернулась в кусты, где ее ждали оставшиеся волчата.
Тревожная ночь
Подвал был полон народу. Слышались приглушенные причитания и испуганный шепот женщин. Со стороны реки, оттуда, куда бежала, извиваясь, узкоколейка, доносились взрывы. Матери успокаивали плачущих детей, что вовсе было не легко, особенно когда от близких разрывов вздрагивала земля и с потолка сыпался песок. У лестницы, сжавшись в комок, сидел дед Михайло, единственный в погребе мужчина. Озабоченно склонив лысую, без единого волоска, голову, он, тяжело вздыхая, повторял:
— Святые угодники! Удастся ли нашим ребятам сковырнуть вражеский поезд?