Последняя радиограмма гласила:
«Под ударами наших частей противник непрерывно отступает. Батальоны так называемой Первой пролетарской бригады отходят в направлении Пале, Яхорина. В бригаде поддерживается строгая дисциплина и постоянная боеготовность, основанная на коммунистическом фанатизме. Считаем необходимым довести до сведения высшего командования, что во главе бригады стоят опытные командиры. Умело используя особенности местности, они ловко обходят наши засады и избегают окружения...»
Дочитав, генерал Бадер продиктовал две радиограммы в войска. В первой, напоминая о строжайшей ответственности и серьезности создавшейся ситуации, он требовал принятия самых энергичных мер для скорейшего и окончательного уничтожения партизанской бригады. Во второй коротко упоминалось об ответственности за подачу неточной информации и содержались язвительные замечания насчет тоге, что если верить полученным донесениям, то в Югославии на сегодняшний день не осталось ни одного партизана.
Вечером генералы Бадер и Турнер уехали в Сараево, а оттуда на следующий день вылетели в Белград.
— Вы, кажется, хотели подольше побыть в войсках, господин генерал? — уже в самолете спросил Турнер у Бадера.
— Господин Турнер, я был бы вам очень признателен, если бы вы не совали нос в те дела, которые вас не касаются, — отрезал Бадер и повернулся к иллюминатору.
Турнер промолчал.
Через час они уже были на аэродроме в Земуне. Сев в автомобиль, Бадер как бы про себя зло пробормотал:
— До сих пор не удалось взять в плен ни одного партизана из этой проклятой бригады, какое уж тут «уничтожение»!
— Вы правы, господин генерал, — поспешил согласиться с ним Турнер, — пленные всегда предвещают близкую победу.
— Я чувствую, что после генерала Бёме, который, по его собственному выражению, «усмирил сербов», мы получили в наследство очень серьезного противника.
Всю оставшуюся часть пути до штаба они молчали...
17
Через Игман
Стояла тишина. Морозный воздух был неподвижен. Части Первой пролетарской бригады готовились перейти через реку Босна и Сараевское Поле. Вдали прогрохотал тяжело груженный немецкий состав. Авангард бригады находился уже у подножия ледяной горы...
Опустилась холодная ночь. Не переставая падал снег. Мороз усиливался, завывал ветер. Из-за сплошной завесы снега в двух шагах ничего не было видно. Очертания предметов сливались, все приобретало свинцово-серую окраску. Обледеневшая одежда сковывала движения. По застывшему руслу Босны, скрытому высокими деревьями, кружились снежные вихри. Батальоны уже миновали болотистые места, пересекли шоссейную дорогу, которая вела к Сараеву, и оказались в окрестностях города.
Когда несколько батальонов перешли железнодорожную насыпь, из метели вдруг вынырнул длинный состав. Партизанам даже не пришлось укрываться — за сплошной пеленой снега их никто бы не увидел. Иззябшие бойцы со злостью смотрели на ярко освещенные окна вагонов. Никогда еще не были они так близко от немецких солдат, домобранов и усташей, с которыми сражались уже несколько недель.
Партизаны не открывали огонь. Им было приказано только идти вперед, ни в коем случае не ввязываясь в бой. Два враждебных мира, две противоположные, непримиримые силы находились сейчас всего в нескольких десятках шагов друг от друга... Однако ничего не произошло... Немецкий поезд промчался мимо, следуя в Сараево, а партизаны продолжили свой нелегкий путь. Их целью был Игман — мрачная гора, темной громадой выраставшая по другую сторону горного ручья, из которого брала свое начало река Босна. Остроконечная вершина Игмана, окутанная сероватой дымкой, гордо вздымалась над теснящимися вокруг зазубренными гребнями Бьелашницы и Яхорины... Крутые склоны Игмана казались совершенно неприступными.
У села Релево партизаны перешли шоссе и мост через Босну.
Батальон Гавроша шел по западному краю Сараевского Поля. Метель сильно затрудняла продвижение. Ориентироваться приходилось главным образом по компасу.
Начиналась самая трудная часть марша партизанской бригады. Около полуночи они добрались до подножия Игмана. Пока разведчики отыскивали наиболее удобный путь и авангард колонны прокладывал дорогу в снегу, бойцы батальона Гавроша собрались вокруг своего командира.
— Итак, мы переходим через Игман. По ту сторону лежит Фоча, которую нам предстоит освободить при поддержке дурмиторского отряда. Марш должен проходить организованно и в полной тишине. Подготовьтесь к переходу, обмотайте чем-нибудь уши, чтобы не отморозить. Не исключена возможность встречи с противником, так что надо быть готовыми ко всему. И главное — переход должен быть закончен к утру, иначе на этих голых склонах немецкая артиллерия накроет нас в два счета! Все время поддерживайте связь с соседними ротами и батальонами.
— Значит, может начаться бой? А у меня что-то затвор винтовки туго ходит, — сказал Гаврош, притопывая ногами от холода.
— Наверное, смазка замерзла, — бросила Рита.
— Да, да, — вспомнил командир, — выньте из оружия затворы и положите за пазуху.
— Ну да, чтобы их потерять, — пробормотал Шипя.
— А главное — берегите силы, — сказал командир.
Хайка, стоя чуть поодаль, беседовала с двумя бойцами. Они говорили, видимо, о чем-то веселом — все трое то и дело заливались смехом.
Рита толкнула Гавроша локтем:
— Что-то твоя Хайка на тебя даже не смотрит!
— А я не ребенок, чтобы меня постоянно опекать.
— Ну а как ты считаешь, права я или нет?
— Думай что хочешь...
— А ты-то сам как думаешь?
— Никак я не думаю.
— Жаль. У тебя на многое открылись бы глаза.
Гаврош усмехнулся:
— Достаточно и твоих глаз. Они ведь так заботливо следят за всем, что касается меня!
— А ты никогда не спрашивал себя, почему?
— Это уже другой вопрос.
— Другой! — с горечью повторила Рита.
— Как ты не можешь понять, — мягче заговорил Гаврош, — Хайка не состоит в партии, и ее никто бы не упрекнул, если бы она вместо того, чтобы воевать, осталась дома, однако она бросила все и пришла сюда... Неужели ты не понимаешь, что она сделала это из-за меня?
Рита опустила голову и, решив прекратить разговор, отошла в сторону. Но Гаврош считал, что еще не все высказал, и пошел за ней.
— Вообще говоря, твои намеки можно расценить по-разному...
— Я ни на что не намекаю, ты меня неправильно понял, — перебила Гавроша Рита.
Гаврош легко коснулся ее плеча и примирительно улыбнулся:
— А теперь я должен быть рядом с Хайкой.
— Скажи ей, чтобы она потеплее закуталась, — бросила Рита ему вдогонку.
Гаврош подошел к Хайке, остановился около нее. Мороз пробирал, казалось, до самых костей. Гаврош посмотрел вверх. Белый исполин поднимался высоко к небу, касаясь вершиной облаков. У Гавроша захватывало дух, когда он смотрел на обрывистые обледеневшие склоны. У подножия горы рос густой лес, на склонах его постепенно сменяли корявые низкорослые деревца и чахлые кусты.
Подошел комиссар бригады, внимательно оглядел строй и звучным голосом произнес:
— Товарищи, трогаемся! В пути не останавливаться, в сторону не сворачивать, только вперед!
Раздалась короткая команда, и колонна двинулась.
Бойцы, шедшие в голове колонны, часто сменяли друг друга, прокладывая остальным дорогу в глубоком снегу.
В бригаде было около пятидесяти раненых. Товарищи несли их на самодельных носилках.
Вьючные лошади, тяжело нагруженные боеприпасами и продовольствием, то и дело по брюхо проваливались в снег. Комиссар бригады, с обледеневшими усами, взобравшись на большой камень, поторапливал и подбадривал бойцов.