В комнате царил мир. Комната дарила покой. Это было невыносимо.
Он ушел из бедного событиями мира Грейсона Толливера в бурный и непредсказуемый мир Рубца Мостига. А теперь его забросило в брюхо обыденности, где его неизбежно съест и переварит скука.
«Во всяком случае, я все еще жив», — утешил себя Грейсон, хотя и не был уверен, что это такое уж великое благо. Пурити выпололи. Не заменили ей личность, не перевели в другое место, а выпололи. Ее больше нет; и несмотря на весь ужас того, что она пыталась сделать, Грейсон тосковал по ней. Он жаждал услышать ее дерзкий голос. Он пристрастился к ее хаосу. Ему придется адаптироваться к жизни без Пурити, к жизни без самого себя. Ибо кто он теперь такой?
Он улегся на кровать, к счастью, оказавшуюся удобной, и прождал, кажется, целых полчаса. Наверно, думал он, тонисты как Инспекция по делам негодных — тоже намеренно заставляют посетителей ждать. Наконец он услышал скрип двери. День клонился к вечеру, и света из маленького окошка едва хватало, чтобы рассмотреть пришедшего. Оказалось, что это парень ненамного старше Грейсона. Его рука была заключена в какой-то непонятный футляр.
— Я брат Макклауд, — представился вошедший. — Курат удовлетворил твой запрос об убежище. Я так понял, что ты просил о личной встрече со мной?
— Так мне посоветовал один мой друг.
— Могу я спросить кто?
— Лучше не надо.
Похоже, брата ответ слегка раздосадовал, но он не стал заострять внимание.
— Можно хотя бы взглянуть на твое удостоверение личности? — А когда Грейсон заколебался, брат Макклауд сказал: — Да не бойся ты. Не важно, кто ты такой и что натворил, — мы не сдадим тебя Исполнительному Интерфейсу.
— А он и так наверняка уже знает, что я здесь.
— Знает, — подтвердил брат Макклауд, — но твое пребывание в нашем монастыре — это вопрос религиозной свободы. Грозовое Облако не станет вмешиваться.
Грейсон вытащил из кармана и протянул брату Макклауду электронную карточку, на которой по-прежнему мигало ярко-красное «Н».
— Негодный! — воскликнул брат Макклауд. — В последние дни нам приходит все больше и больше негодных… Ладно, Рубец, здесь это не имеет значения.
— Меня не так зовут…
Брат Макклауд послал ему вопрошающий взгляд:
— Это еще одна вещь, о которой ты не хотел бы рассказывать?
— Да нет, просто… долгая песня.
— И как нам тогда тебя называть?
— Грейсон. Грейсон Толливер.
— Хорошо. Значит, ты теперь брат Толливер.
Похоже, с этого момента ему придется привыкать к жизни под именем брата Толливера.
— Что это за штуковина у тебя на руке?
— Это называется гипс.
— Мне тоже придется носить такую?
Брат Макклауд рассмеялся:
— Нет, разве что руку сломаешь.
— А?
— Гипс помогает естественному процессу заживления. У нас нет нанитов, а тут один серп взял и сломал мне руку.
— Вот как… — Грейсон невольно улыбнулся: а серпа случайно не Анастасия звали?
Брату Макклауду его улыбка не понравилась. Его отношение к новому брату стало чуть более прохладным.
— Через десять минут начинается предвечернее интонирование. В ящике одежда для тебя. Я подожду снаружи, пока ты переоденешься.
— А мне обязательно идти? — спросил Грейсон. Не хотелось ему никакого интонирования, что бы это ни значило.
— Да, — твердо ответил брат Макклауд. — Чему быть, того не миновать.
Интонирование проходило в часовне. После того как потушили свечи, в помещении, несмотря на высокие витражные окна, воцарилась полутьма. Грейсон едва был в состоянии разглядеть происходящее.
— Вы все делаете в темноте? — спросил он.
— Глаза могут обмануть. Мы делаем упор на другие органы чувств, — ответил Макклауд.
Сладкий запах ладана заглушал вонь, идущую, как вскоре узнал Грейсон, из чаши с грязной водой. Брат Макклауд называл жижу «первичным бульоном».
— Он содержит все болезни, к которым у нас теперь иммунитет, — пояснил он.
Интонирование представляло собой следующую церемонию.
Курат ударял молоточком по огромному стальному камертону в центре часовни двенадцать раз без перерыва. Молящиеся, которых насчитывалось примерно человек пятьдесят, открывали рты и издавали тот же тон. С каждым ударом молотка вибрация усиливалась. Приходил момент, когда резонанс становился если не болезненным, то дезориентирующим — от него начинала кружиться голова. Грейсон к общему гудению не присоединился.