После «боя» он подошел к Иволгину, не без злорадства спросил:
— Ну что, кавалер Славы, как ваше самочувствие? — И покровительственно похлопал по плечу: — Не обижайся, младший: так надо.
Заметив в темноте подходившую Аню, он шагнул ей навстречу и предложил возвращаться к землянкам со взводом победителей. Но его постигла неудача.
— К сожалению, не могу, товарищ лейтенант, — холодно ответила Аня. — Медицина должна находиться там, где больше потерь.
Расстроенный Иволгин не принял Аниных шуточных соболезнований, сказал, что не нуждается в сердечных каплях, и заспешил к своему взводу. Аня сделала вид, что пошла искать командира роты, а Валерий долго еще стоял на месте, раздосадованный ее отказом.
Назавтра Драгунский пошел вечером в санчасть, чтобы до конца выяснить свои отношения с Аней. На этот разговор он возлагал большие надежды: Вероника Бережная уехала в Даурию к мужу. Значит, будет возможность потолковать по душам, с глазу на глаз.
Но остаться с Аней наедине ему не удалось: в санчасть понабилось столько командиров взводов, что негде было повернуться. Один жаловался, что не дает покоя царапина на руке, другого беспокоил прыщик, который едва успел вскочить, третий просил порошки от головной боли. Конечно, Валерий знал, что каждый пришел сюда поточить лясы, переброситься с Аней хоть единым словцом. И это еще больше злило его.
В одиннадцать Аня сказала своим пациентам, что ранний сон — лучшее средство для лечения всех заболеваний. Этот намек не возымел решительно никакого воздействия. Лейтенанты завели речь о медицине и о значении морального фактора при заживлении ран, в том числе и сердечных.
Потеряв надежду освободиться от посетителей, Аня ушла в свою комнатку. Лейтенанты слышали, как она снимала зеленые сапожки, как ложилась на койку, скрипнув тугими железными пружинами, но ни один не тронулся с занятых позиций: начали вспоминать о девчатах, рассказывали невероятные охотничьи истории. А когда Драгунский попытался сам водворить в санчасти должный порядок, на него зашикали со всех сторон:
— А сам чего пришвартовался? С какого корабля?
Пришлось Валерию налить из флакона павловской микстуры, выпить ее единым махом и уйти в свою землянку.
А на другой день Валерию вдруг повезло. На Бутугур пришел приказ командира дивизии Кучумова рассредоточить батальон вдоль государственной границы. Все подразделения, кроме будыкинской роты — она оставалась охранять НП, — покинули Бутугур. Таким образом, конкуренты, которые постоянно торчали в санчасти и мешали Валерию, сразу убрались с его пути. Бережная из Даурии еще не вернулась. Обстановка — лучше не придумаешь!
Вернувшись с занятий, Валерий и Бухарбай сидели под навесом. Мусин пришивал к гимнастерке пуговицу. Валерий старательно брился — готовился к походу в санчасть. Бухарбай, как обычно, подшучивал над слабостями своего друга.
— Ты скажи мне, почему ты считаешь себя потомственным военным, если отец у тебя сельский учитель? Перед Аней гарцуешь? Да?
— Чудак человек! Но ведь он тоже когда-то служил в армии.
— А, вон оно что! Понятно.
— И потом не в этом дело, голова. А в том, что наш комдив Кучумов наконец-то проявил отеческую заботу о кадрах.
— Кому что, а курице — проса, — хихикнул Мусин. — Ты хочешь использовать приказы командования в корыстных целях? Жалко, Сережка в наряде — мы бы тебя вдвоем пропесочили.
Валерий неопределенно хмыкнул, повернул зеркало так, чтобы видно было тельняшку, и сыпанул несколько накаленных фраз из своего репертуара — про шпионку Галочку, обольстившую и предавшую командира отряда лихого матроса Урагана.
— Ее звали Галочка, — с надрывом бросил он, уставившись в зеркало. — Ну что же, мне всего двадцать три года, и я давно не чувствовал теплого женского дыхания...
Он прилежно обработал бритвой бакенбарды, свою особую гордость. Во всей дивизии, а может быть, и на всей Маньчжурке никто не обладал столь редкостным дивом, залетевшим в даурские сопки из прошлого столетия. Правда, эти ленточки курчавой растительности были поуже и покороче гусарских (у Ветрова особо не повольничаешь!), но они и в усеченном виде бросались всем в глаза и, безусловно, выделяли Валерия из общей офицерской массы.
Драгунский старательно умылся, взял гитару, стал натягивать оборванную струну. Синие сумерки все плотнее окутывали сопки, сильнее запахло разомлевшей от жары травой, нудно зудели под низким навесом комары, и в тишине было трудно разобрать — струна это звенит или поет над ухом комар.
Бухарбай откусил нитку, поглядел на Драгунского: