— Нет. Он просто открыл дверь и вошел. Я подумал, что вы забыли запереть. — Сжался от предчувствия неприятностей тот.
— Я никогда и ничего не забываю. Заруби это себе на носу. Пошли, посмотрим, что это там у нас за фрукт, врывается к начальнику полиции. — Петр Иванович толкнул дежурного вперед по коридору в сторону своего кабинета.
— Ну и где твой полковник? — Застыл главный хранитель правопорядка города, спустя несколько минут ушедших на дорогу, на пороге открытых дверей, рассматривая пустое помещение. Никого не было, только в открытую форточку колыхая канцелярскую штору, влетал легкий сквозняк.
Бабушки рассказывали самозабвенно перебивая друг друга, вспоминая все больше и больше подробностей, а нотариус, представившейся как Эркюль Гоо, оказался слушателем внимательным, и не разу не перебил словоохотливых старушек. Они, для начала, перемыли косточки всей семье Игнатьевых, особо страстно пройдясь по их дочке — глупой, взбалмошной девчонке, по которой тюрьма плачет, и как-то само собой переключились на ночное происшествие.
Ту, что все звали Степановна, очень взволновал необычный кот, который когтями умудрился поцарапать бетонное покрытие подъезда, но к ее разочарованию, иностранца странное животное не заинтересовало, хотя бабуля настойчиво предлагала сходить и посмотреть, на оставленные царапины, но и этим не вызвала его любопытства.
Но вот когда лузгающая семечки Вера Федоровна, пожаловалась, что у нее в тот вечер даже галлюцинации случились, и она увидела приведение, нотариус весь заинтересованно подобрался, и на зависть остальным двум бабушкам вступил в разговор:
— Как оно выглядело?
— Да как обычно приведения и выглядят, белое, полупрозрачное, пропархало саваном над асфальтом его ветром и унесло. — Пожала та плечами
— Врешь ты все. — Возмущенно перебила третья собеседница, оказавшаяся Полиной Степановной, хлопнув по коленям сморщенными маленькими ладошками. — На придумываешь всякого…
Но нотариус проигнорировал едкое замечание и внимательно, очень даже заинтересованно посмотрел на Веру Федоровну:
— А вы не можете вспомнить куда оно улетело?
— Так вон туда и улетело. — Указала та наманикюренным красным лаком ногтем куда-то за угол дома, в сторону городской управы.
Разговор после этого как-то сразу сошел на нет, и после недолгого вялого продолжения, странный иностранец, любезно извинившись, сославшись на недостаток времени, и видимо впечатленный сказками старой фантазерки, забыв об Игнатьевых, быстро удалился по тропинке липового парка. Когда его фигура затерялась среди деревьев, в небо взлетела ворона, распугав суетящихся воробьев. Возмущенно каркнула в направлении старушек, и быстро удалилась в сторону центра города.
Они поссорились тогда, в тот день. Глупо, из-за мелочи. Так бывает иногда среди близких людей. Вроде бы ерунда, но слово за слово и возникает скандал, кипящий в душах на грани ненависти. Потом конечно все проходит, наступает примирение, а за ним чувство неловкости и огромной любви. Но только не сними и не в этот раз. У них все произошло по-другому. Вместо мамы приехала полиция. Седоусый майор, с опущенными в пол глазами, натужно подбирая слова, сообщил, что ее больше нет, и попросил проехать с ним на опознание.
Не было истерики, не было неудержимо льющихся слез. Только пустота, и чувство вины. Лицо близкого человека перед глазами, раздраженное, злое и обидные слова друг другу, гложущие теперь, скребущие острыми когтями душу.
Всю дорогу до морга она молчала и смотрела в окно полицейской легковушки, и не видела ничего, кроме заплаканного лица мамы, а когда увидела тело, прикрытое простыней на столе, то не выдержала и упав на колени наконец зарыдала. Горько, протяжно выплескивая накопившуюся боль слезами. Засуетились врачи, в нос пахнуло нашатырем, больно кольнуло в руку иголкой шприца, и дальше пустота. Восковое лицо родного человека, синие губы, и сопровождаемые кивком головы слова: «Она», затем подпись ватной рукой под протоколом опознания и дорога домой.
Похороны, поминки, пролетели перед глазами страшным сном. Теперь предстояло научится жить одной. Жить с той болью и виной, оставшейся после последней ссоры.
Вернера рассказывала все это незнакомому человеку, участливо смотревшему на нее из-под черных стекол очков, и плакала не стесняясь, делясь своей болью. Она верила ему в этот момент, как верила когда-то своей маме, а он слушал и молчал…
Он не будет их убивать. Зачем. Они не интересны, они не воины. Жалкие, трусливые, они даже не охотники, они падальщики. В них страха столько, что вонь от него забивает запах леса. Валяются под ногами парализованные, позвякивают броней трепыхаясь в конвульсиях. Вызывают только брезгливость своей беспомощностью.