— Опаснее всего сектанты-теоретики, — улыбнулся Радек. — Иосиф и его братья терпеть не могут неосектантства…
— А здесь действительно любопытная диалектика, — заметил Луначарский. — Великая идея рождается сначала в одной голове, потом захватывает малую человеческую общность, прозванную в народе сектой. Секта или группа исповедует свое учение и привлекает на свою сторону миллионы. Так было с христианством, и так было с учением Маркса…
— Опять вы, Анатолий Васильевич, соединяете Христа и основоположников. Если вы таким образом станете решать и национальный вопрос, нам несдобровать…
— Полностью согласен с Анатолием Васильевичем. В тяжелой сектантской, раскольнической двадцатилетней борьбе Ленина против лучших представителей умиравшего периода рабочего движения вырастали новые силы. Мертвое хотело заглушить живое, но живое выжило и победило и через головы живых мертвецов протянуло руку вечно живым коммунарам Парижа и заветам Маркса.
— Лео, не говори красиво, — заметил Зиновьев.
— Прекрасно сказано, — покачал головой Луначарский.
— У Ильича не было любви к власти. И это главная черта будущего вождя революции. Сейчас снова стоит один и тот же вопрос. Мы не должны допустить к власти вождей из рабов, вождей из холопов и хамов!
— А хам грядет!
— Скорее всего, — сказал Каменев. — Мы — интеллигенты-теоретики. Мы боимся оружия, боимся побед. Мы теоретизируем по поводу того, надо ли нам побеждать.
— Что же прикажете делать? — спросил Сокольников.
— Теперь все решит съезд, — повторил Каменев.
На следующий день в Моссовет, где был кабинет Каменева, приехали два члена ЦК, Каганович и Микоян.
Встреча носила чисто дружеский характер, и ее финал обещал быть ничем не примечательным.
— Слишком много кривотолков вокруг этой пресловутой статьи в "Большевике", — сказал, улыбаясь, Микоян. — Надо как-то снять этот вопрос.
— Статья была, как вы знаете, посвящена первому тщательному обследованию партийцев, о чем в свое время было принято решение на Политбюро, которое проводил Сталин, — ответил Каменев.
— Все правильно. Никто не подвергает сомнению содержание и качество статьи. Сталин высоко оценил ее проблемность и назревшую актуальность. Но вот масса писем, которые идут в ЦК, настораживает. Запахло скандалом, который никак нежелателен перед съездом, — это Каганович пояснил.
— Что же прикажете делать, добрые люди? — улыбнулся Каменев.
— Вот мы и пришли к вам посоветоваться. Мы захватили с собой ворох писем из разных уголков страны. Поглядите, как реагирует оскорбленный народ.
— Я представляю, — ответил Каменев, листая корреспонденцию.
— А может быть, поставить этот вопрос на одном из заседаний Секретариата или Политбюро? — бросил пробный шар Микоян.
— Думаю, что этого не следует делать, — сказал Каганович, поглядывая на Каменева, — Сталин в последние дни не в духе.
— Что значит не в духе? — возмутился Каменев.
— Это все-таки с ним надо обговорить, — сказал Микоян. — Я не решусь ему об этом докладывать. Вот если бы вы, Лев Борисович, позвонили Сталину…
Через минуту Каменева соединили со Сталиным.
— У вас есть готовое решение по этому вопросу? — спросил Сталин.
— Еще нет, но мы склоняемся к тому, чтобы обсудить эти проблемы на одном из заседаний Политбюро. К тому же определить дальнейшую линию журнала нам перед съездом просто не помешает, Иосиф Виссарионович, — ответил Каменев.
— Если склоняетесь готовьте этот вопрос. У меня нет оснований не доверять вам, Лев Борисович. Единственная просьба: чтобы сама постановка вопроса, каким бы он кратким ни был, не была формальной. И поручите этим вашим собеседникам подготовить неплохое решение.
— Хорошо, — ответил Каменев и положил трубку.
33
Я подловил себя на том, что стал бояться, как бы меня не заподозрили в какой-нибудь психической болезни. В свое время был сделан намек: "Хорошо, мол, что в лагерь, а то мог бы и в психбольничку загудеть…" А тут крысы. Самое гнусное — вижу реальных крыс и сомневаюсь: а вдруг их нет, вдруг это мне только кажется? Вот и сегодня утром на столе была эта, без подпалин, с хвостом обрезанным, косилась в мою сторону: дура, не понимает, что я ей добра хочу, не подложил ей бутербродик с отравой, а то бы… Когда постучала Марья Ивановна, крыса спрыгнула на пол. Я накинул пальто на плечи, встретил хозяйку.
— Ну как вы тут? Все в порядке? Не стучал больше никто?
— Нет, тишина. Только вот крысы появились.
— Этого не может быть. Откуда крысам здесь взяться? Сроду их не было. Они возле магазина. Там их много. А сейчас снег. Не добежит крыса из магазина к нашему дому. Да и зачем?
— Я тоже так думаю. Только действительно крысы появились. Я заглянул на чердак. Там у вас, кстати, подшивка журнала "Большевик" за двадцать пятый год, это еще когда его Бухарин с Каменевым редактировали.
— Это дед мой собирал. Но насчет крыс — это странно.
— А вы посидите тихонько минут пять, вылезет сейчас.
Господи, и как у меня вырвалась эта дурацкая фраза! И как же мне хотелось, чтобы моя знакомая выползла из норы, ну хотя бы морду свою паршивую показала!
Марья Ивановна притихла, и я молчал, и, к счастью моему, из угла донесся шорох, и из-под шкафа вылезла огромная крыса, вот тут уж я точно мог сказать, что эту мадам я видел впервые. Как же я обрадовался! Как же я вскрикнул:
— Вот она, Марья Ивановна, а то, знаете, мне даже неловко перед вами было! Меня и так все на работе стали подозревать в какой-то чертовщине. Видите? Видите, она и вас не боится ни капельки!
— Как же не видеть! — закричала Марья Ивановна. — Сроду не видела такой огромной крысы.
— Может быть, это не крыса. Может быть, это бес какой-нибудь?!
— Господь с вами в своем ли вы уме. А ну марш, скотина такая! — Марья Ивановна швырнула в крысу плоскогубцами. Крыса исчезла. — Надо что-то предпринимать. Я им свеженькие бутербродики приготовлю.
Пока Марья Ивановна готовила бутербродики, я думал о том, что непременно расскажу на работе, как Марья Ивановна запустила в живую огромную крысу плоскогубцами. Пусть знают правду. Я ликовал. С одним фантомом покончено: крысы — это наша реальность, а не плод больного воображения. Теперь бы Марье Ивановне и другой фантом высветить — показать бы ей, как крыса в живого генерала Микадзе, а потом в Чаинова превращалась у меня на глазах. Я даже представил, как я говорю хозяйке: "А вы повремените маненько, Марья Ивановна, эта, с подпалинами, сейчас в генерала Микадзе обернется". А она как вскрикнет: "Какие еще генералы?" А я скажу: "Сейчас увидите, только, возможно, долго надо ждать, потому что генерал не всегда свободен, может быть, мемуары пишет или былые сражения анализирует, у домашней доски сидит и рассматривает начертанные мелом боевые позиции. Я такую доску в бане у Микадзе видел, он преподавал в академии курс, который назывался: "Полководческий гений Сталина", а может быть, генерал и на рынок пошел, с авоськой, на генеральскую пенсию купить чего-нибудь свеженького, генералы любят все свежее". Вся эта ерунда в моей голове прокручивается, как в кино, и на меня уже глядит с некоторым подозрением Марья Ивановна и даже спрашивает:
— Что это с вами? Вы вроде бы как не в себе…
— Да нет, в себе я. Вспомнил, как ко мне один генерал приходил. Препротивная, знаете, личность, точь-в-точь как крыса с подпалинами. — Я еще что-то бормочу, а Марья Ивановна уже не слушает, уходит.
Я остаюсь наедине со своими мыслями. Ничто в мире не исчезает бесследно. Иллюзии нередко обращаются в реальность, а реальность в иллюзии. Мертвые живут с нами, иначе откуда взялась у тех же русских философов мысль о том, что история — это и есть наша душа? Мертвые не только в наших душах, они еще и рядом. И живые, о которых мы думаем, с которыми не расстаемся духовно, — они тоже всегда рядом. Злые люди обращаются в крыс и других мерзких животных, а просветленные — в прекрасных птиц, или деток маленьких, или старцев добрых. Мне пока является всякая гадость. Падло батистовое, как выражался Багамюк. Зато кадры исторического содержания воскрешаются с точностью до микрона. Вот они, кажется, собрались. Впрочем, нет, идет обычное заседание…