– Ну знаешь ли, в одном доме это вообще за гранью. Какая разница претендуют они или нет? Просто ужас какой-то, -- возмущаюсь я.
– В рамках христианской морали несомненно ужас. Но для тех жен это было обыденным явлением, а главным богом у римлян числился любвеобильный Юпитер. В языческой морали считались нормальными внебрачные связи мужчин. Кстати, с христианской моралью тоже не все однозначно, - задумчиво замечает Гончарова.
– Что ты имеешь в виду? – уточняю я.
– В новом завете нет указаний о запрете полигамии.
– Как это нет? - недоуменно смотрю на Вику.
- Вот так, – разводит руками Гончарова, – часто приводят высказывание Иисуса о том, что «станут двое одной плотью». Типа это указание на моногамию. Но здесь Христос просто цитирует Ветхий завет. Судя по всему, это всего лишь метафора сексуальных отношений. В любом случае, ветхозаветным евреям она никак не мешала заводить несколько жен. Иисус еще говорил о недопустимости разводов, что тоже не тянет на запрет полигамии. Просто ни с одной из жен нельзя было развестись. Апостол Павел топил за целибат, он же в другом месте говорил, что у священников должна быть только одна жена. Если такая оговорка именно про священников, подразумевается, что у обычных граждан может быть и не одна, – пожимает плечом Вика.
– Почему же одна жена стала стандартом в христианстве? – с любопытством интересуюсь я.
– Есть подозрение, что это просто наложение культурных слоев. Христианство пришло в Рим, где социальная моногамия была стандартом. Свой уклад римляне трогать не стали, на многоженство не перешли, но заповедь «не прелюбодействуй» проигнорировать не могли. В итоге по одной жене так и осталось, а наложницы оказались под запретом. Так в истории появился феномен сексуальной моногамии, родившийся из коктейля римско-иудейских устоев.
-- Интересная теория, -- задумчиво резюмирую я.
– Ага, – улыбается Вика, – по крайней мере, отлично объясняет, как мужчины совершенно неожиданно были вынуждены отказаться от своих сексуальных привилегий.
– Не сильно-то они от них отказались, – раздраженно замечаю я.
– Как бы да, но это уже другая история, – Вика встает с кресла и лениво потягивается, – дашь мне чистое полотенце?
Гончарова уходит в душ. Я стелю ей постель на диване и проверяю соцсети. В контакте висит запрос в друзья от Князева. Мстительно ухмыляюсь и оставляю ситуацию в подвешенном состоянии. Я еще подумаю, принять его или не принимать.
Глава 17. Неопределенность
Глеб Князев
Не могу сдержать ругательства, когда понимаю, что упустил Ракитину. Такое невезение случается только по воле высших сил. Что Аллах пытается мне этим сказать? Надо ускорить никах и узаконить наши отношения?
– Она не говорила, где живет? – уточняю у Макаровой.
– Нет. Сказала, что какая-то перевалочная база на ближайшее время. Обещала оставить координаты, когда осядет на постоянном месте, – к Макаровой подходит Гоша и обнимает за талию сзади. Какой-то у нас кружок молодоженов получается. Хорошо, что я успел переодеться, а то было бы совсем не по себе.
– Князев, что ты такое прогнал Груше, что она половину вечера пришибленная сидела? – Аня прищуривается и смотрит на меня с подозрением.
– Предложил официальный брак, – не могу сдержать усмешку.
– В смысле официальный? - брови Макаровой ползут вверх.
– Ну, насколько может быть в России официальным второй брак, – развожу я руками.
– Ты головой поехал? – на лице Анны написано серьезное опасение за мое душевное здоровье.
– Я мусульманин. Я могу взять вторую жену перед лицом Аллаха в мечети, – подробно объясняю я.
– Ну, у нас же не аул какой-то, – растерянно комментирует Гоша.
– Кажется, я понимаю Грушеньку. Только я тебя бы сразу убила после такого предложения, – вспыхивает Макарова.
– Понятно, - подвожу итог, – я наткнулся на ментальную стену. Хорошо, что Груша не ты. Надеюсь, разговор не уйдет из нашего тесного кружка? – с подозрением смотрю на тусовку гостей, ошивающихся в зоне слышимости.