Сижу на скамейке, подставив лицо лучам холодного осеннего солнца. Мысли беспорядочно дрейфуют на волнах расслабленного сознания. Вспоминаю нашу встречу с Глебом на Чистых прудах. Он рассказывал тогда про гарем своего отца. Тогда я хотела его как кошка. Помнится, даже мысленно согласна была стать четвертой женой, лишь бы он не отгораживался стеной холодности. Я знала, кто он такой. Я сама шагнула в эти отношения. Кто виноват, ясно. Вопрос, что делать.
Чувствую чужое присутствие и открываю глаза. Рядом со мной на скамейке сидит сухонькая старушка. Она отслеживает мой взгляд и сразу начинает говорить. Спешит полностью захватить мое временное внимание.
– Моя семья из белокринчан. До революции на Шаболовке старообрядцы жили. Там стоял дом моего отца. В двадцатые нашу семью выслали на восьмидесятый километр. Наш конфискованный дом я так ни разу и не видела. Все снесли. Выстроили сатанинский конструктивистский квартал. Только храм один остался, на который всем миром собирали. Не позволил господь его снести.
Хочется посочувствовать бабушке, но, кажется, она не нуждается в моих реакциях. Рассказ льется из нее полноводной рекой. Поэтому просто молчу и иногда киваю головой, чтобы изобразить обратную связь.
– Терпеть я не могла наши выселки. Любила, когда родители меня в столицу возили. В тридцатые Москва была красивая, нарядная. Очень хотелось мне здесь жить. Как выросла, сразу уехала, пошла против воли отца.
Старушка вздыхает и проводит сухонькой ладошкой по лицу.
– А после войны встретила на бульваре своего Алешку. В форме с погонами. Красивого, статного. Привел меня в свою комнату, напоил чаем, завел граммофон. В тот день я сразу и пропала. Сразу нырнула в омут с чертями. Грех всегда такой сладкий. Трудно ему противостоять.
Я была уже беременна Васей, когда стирала гимнастерку своего Алеши. Проверяла карманы и нашла письмо. Открыла, прочитала и упала без памяти. Жена писала Алеше моему.
Ахаю и подаюсь всем корпусом навстречу бабушке, превращаюсь в слух.
– Мы же все собирались пожениться, да после войны всем как-то стало не до условностей. Просто спешили жить. А, оказывается, у моего мужчины уже была в его деревне жена и двое ребятишек. В ногах валялся, клялся в любви и поехал разводиться. Вернулся, поженились. Неудержимый мой Алешка был. Двоих детей я родила и восемь абортов сделала, – бабуля как-то горделиво взглянула на меня.
Заново окидываю взглядом старушку. Сейчас в ней и не заподозришь такое недюжинное здоровье. Впрочем, ей лет девяносто, наверное. Еще бодренькая, и с памятью все отлично.
– Умер Алешка мой, – бабушка кидает взгляд вверх на пустоту неба. – Полковником он был. Вот все думаю, украла же я его, Алешку моего. Выдрала с кровью из той семьи. Это же грех? А вот не жалею.
Старушка смотрит мне в глаза с вызовом, будто ожидает осуждения. И чудится, что готова вцепиться мне в волосы, если я поставлю под сомнение правильность ее судьбоносного решения.
– Бабуль, хватит гулять, – прерывает наш контакт взглядами пожилая женщина, – видишь, какой ветерок дует, простудишься.
– Добрый вечер! – приветствую я ее.
– Здравствуйте! – женщина чуть улыбается мне. – Простите. Не успеешь отвернуться, как бабуля на улицу бежит. Железное поколение. Нам далеко до них.
Провожаю парочку взглядом и думаю об истории старушки. Она же даже сейчас готова драться за своего Алешку. Да, несомненно, железное поколение. Посмотревшее в глаза смерти и одержимое стремлением к счастью.
Новая мысль взрывает мой мозг. Почему я не боролась за свою любовь? Почему я даже не попыталась переубедить Глеба. Просто взяла и слилась?
У меня тысяча ответов на этот вопрос. Потому что нужно быть гордой. Потому что я не могу отбирать у ребенка отца. Потому что он сделал свой выбор.
Почему же бабушка не бросила своего Алешку? Он же ее обманул. Нужно же быть гордой. Или тогда не нужно было?
Если подумать, это было какое-то ключевое время, вспоровшее старую мораль. Религиозная неприемлемость разводов окончательно канула в Лету. Война вырвала мужчин из привычной среды. Новые места, новые женщины. Куча брошенных старых семей и новых ячеек общества. Все это на фоне тотального дефицита мужчин. Время, когда в протестантской Германии обсуждали возможность введения многоженства. А у нас именно тогда, видимо, возникла концепция «женской гордости». Тогда это была пилюля для уязвленного самоощущения брошенных жен. С тех пор дефицит мужчин рассосался, но концепция прижилась, как знамя передаваемая младшим поколениям.
Наши ситуации отличаются. Она уже была беременна. Имела моральное право бороться за отца для своего ребенка. Разве я могу отбирать Глеба у беременной женщины? Конечно же нет. Это просто бред.