— Какой бульдозер? — не поняла Карина.
— Ну это у хорички прозвище такое — Любаша-Бульдозер. Тебе Олежка не рассказывал?
— Шибко напирать любит, пот за это ее так и прозвали. — Вадим засмеялся и принялся отряхивать футляр. — Ладно, не дрейфь, — он весело подмигнул, — ни пуха.
— К черту, — машинально сказала опешившая Карина.
Камерный зал оказался небольшой комнатой со стоящими у стены хоровыми станками и придвинутым к самому окну стареньким черным пианино. Рядом на низком круглом столике громоздилась огромная стопка нот.
Карина протиснулась к инструменту, открыла крышку, взяла наугад первое, что попалось под руку, — «Ораторию» Генделя.
Едва она сыграла два первых номера, дверь распахнулась и на пороге появилась необъятных размеров краснолицая тетка в черном кожаном плаще с пышным меховым воротником.
— О! — Увидев Карину, тетка остановилась как вкопанная. — Никак сподобились найти пианистку! Слава тебе, Господи! — Она размашисто перекрестилась, шумно протопала в комнату и принялась раздеваться.
Под плащом ее телеса оказались еще внушительней. Могучую грудь туго обтягивало черное декольтированное платье, на массивной шее висели крупные янтарные бусы.
— Будем знакомы, я Любовь Константиновна. — Краснолицая приблизилась к фортепьяно.
— Карина, — представилась Карина.
Теперь прозвище Бульдозер не казалось ей странным, наоборот, оно как нельзя лучше подходило к колоритной внешности хормейстерши.
— Представить себе не можешь, как я замучилась одна с этими идиотами, — пожаловалась Любовь Константиновна, перекладывая ноты. — Только и делаю, что ношусь от инструмента то к альтам, то к тенорам. Не поверишь, похудела за последние две недели, как Ритку в больницу забрали. — Она наконец выудила из стопки толстенный сборник и протянула его Карине. — Давай вот это.
Карина взглянула на название — Бах, «Страсти по Матфею». Открыла первую страницу, и в глазах почернело от обилия мелких нотных значков.
И это она должна играть прямо сейчас, без малейшей репетиции?
Краснолицая выжидающе смотрела на новенькую, опершись мощным торсом о бок пианино. Карина тихонько вздохнула, положила руки на клавиши и заиграла.
Хоричка согласно кивала головой в такт, иногда делая жест — чуть ускорить или замедлить.
— Форте, здесь форте. А тут меццо-пьяно. Так, да, еще тише и сдержанней. А здесь сразу вперед, живей.
Они прошли страниц десять. У Карины от напряженного вглядывания в текст слегка саднило глаза.
— Нормально, — одобрила краснолицая. — Ритуха играла куда хуже. — Она с любопытством оглядела Карину. — Откуда тебя такую взяли? Работать будет одно удовольствие.
— Меня привел Олег Ляшко. Мы с ним соседи, — сказала Карина.
Вопреки прогнозам, Любовь Константиновна ей нравилась. Видно было, что она дельный, понимающий музыкант, да и голос у нее будь здоров — в некоторых местах она подпевала фортепьяно чистым и удивительно звонким сопрано.
— Ну и молодец, что привел, — похвалила хормейстерша.
Начали появляться хористы, комната наполнилась шумом и суетой. Сразу стало душно, и Любовь Константиновна открыла большое запыленное окно.
Репетиция шла три часа с маленьким, пятнадцатиминутным, перерывом. К концу ее у Карины ломило спину, а в глазах мельтешили цветные точки.
— Все, — обмахиваясь нотами, объявила Любаша. — Финиш. — Лино ее было уже непросто красным, а свекольно-бордовым. — Пойду чай пить. Хочешь со мной?
— Я потом, — пообещала Карина.
Ей хотелось повидать Олега, перед тем как придут вокалисты.
Она вышла из камерного зала в холл и тут же увидела его. Он стоял на лестнице и что-то вполголоса говорил дирижеру. Рядом топтался Валим, без свитера, в рубашке с расстегнутым воротом. Волосы его надолбом взмокли:
Карина подошла поближе и остановилась на некотором расстоянии, так, чтобы не мешать разговору, но быть замеченной.
Олег бросил беглый взгляд в ее сторону, кивнул, но беседу не прекратил. До Карины долетали обрывки его фраз: «Альты не строят… надо заменить штрих… деташе не подходит, лучше спи-катто…»
Маленький, круглый, как колобок, дирижер кивал, сосредоточенно глядя в пол.
— Ладно, — произнес он наконец и достал из кармана часы. — Тайм-аут минут на двадцать. Кофе хочу. Ты все верно говоришь, только сделать это непросто. Весьма непросто. — Он устало вздохнул и, приблизив часы к самому лицу, принялся изучать циферблат.