Не в силах больше выносить это, она распрощалась с Лелей и ушла к себе, но и в своей квартире из-за тонкой стенки ее продолжали преследовать неумолимые, полные смятения и горечи звуки.
…Они не сумели побыть вдвоем до самого отъезда. Четыре дня пронеслись стремительно и молниеносно — в суете, бесконечных волнениях и сборах.
Днем Карина работала в капелле, вечерами утешала плачущую Лелю, помогала ей паковать чемодан для Олега, бегала в магазин за продуктами и разными мелочами. А ночью сидела в кресле, закутавшись в плед, прислушиваясь к каждому шороху на лестничной площадке. Сидела и ждала.
Олег не появлялся — Леля от расстройства и переживаний почти совсем перестала спать.
Он смог выбраться к Карине только в ночь перед отлетом.
Она пробовала вязать: считала и пересчитывала петли, сбивалась, начинала заново. И вдруг услышала, как тихонько хлопнула дверь соседской квартиры — за последние месяцы слух у нее обострился и стал как у кошки.
Карина бросилась в прихожую, уронив под ноги клубок и спицы, едва не споткнулась об них, лихорадочно крутанула колесико замка.
Сколько раз за последние дни она представляла себе, как это произойдет: как она распахнет дверь, увидит Олега, кинется ему навстречу, спрячет лицо у него на груди.
Но он вошел и стоял посреди узенького коридора ее квартиры, а она застыла напротив, и оба молчали, не двигаясь, не произнося ни слова, точно некая неведомая сила держала их на расстоянии, не давая приблизиться, сделать друг к другу хотя бы шаг.
Наконец Олег глуховато произнес:
— Слушай, в горле пересохло. Дашь глоток чаю?
— Конечно. — Карина направилась на кухню. Он зашел следом и остановился около стола, покрытого ажурной пластиковой скатертью.
Карина включила купленный недавно электрочайник, достала чашки, сахарницу.
— Садись.
Олег послушно уселся на табурет, вытянул перед собой руки, сцепив длинные, сильные пальцы.
Несколько минут, пока закипал чайник, оба молчали, с преувеличенным вниманием прислушиваясь к его бульканью и шипению.
С легким щелчком выскочила кнопка. Карина налила в чашку кипяток, опустила туда пакетик с заваркой:
— Пей.
— Спасибо. — Олег сделал один глоток и, отодвинув чашку, уткнулся взглядом в свои руки.
Карина искоса смотрела на него, чувствуя, как ее охватывает тревога и непонятная тоска.
Выглядел он неважно: лицо осунулось, глаза красные, воспаленные, на лбу, над переносицей, залегла тонкая морщинка. Но Карину испугал даже не этот, явно болезненный вид, а нечто другое.
За то время, что она знала Олега, он бывал всяким: надменным и холодным с малознакомыми людьми, неистовым и неутомимым, когда дело касалось работы. Язвительно-насмешливым в споре, нежным и ласковым в те редкие минуты, когда им удавалось уединиться, откровенно грубым и злым, если на него пытались давить или поступали вопреки ею требованиям.
Но никогда прежде Карина не видела его таким потерянным, лишенным своего обычного спокойствия и самоуверенности. Она привыкла всегда и во всем находить в Олеге опору, привыкла к его жесткости и даже категоричности, и сейчас, при взгляде на его утомленное, бескровное лицо со свинцовыми тенями под глазами, ей стало страшно.
— Может, не поедешь? — робко спросила она. — Тебе же плохо. Болит рука?
— Да нет, — рассеянно и все так же глуховато проговорил Олег, — с рукой все в порядке.
— А что тогда?
Он наконец поднял на нее глаза.
— Я вот думаю… Карин, как мы дальше будем? Устал я так… надо Лельке правду сказать. А я… не могу, — Олег сокрушенно покачал головой, — понимаешь, не могу, и все. Она и так последнее время чумовая стала, как посмотрит иной раз — аж дрожь пробирает. — Он мрачно усмехнулся. — Хочешь верь, хочешь не верь, но я от тебя возвращаюсь под утро и всякий раз в глубине души жду — пусть она проснется, пусть все поймет. Ну покричала бы, поплакала, даже по морде мне треснула — все лучше, хоть какая-то определенность. Но она не просыпается! И ничего не видит, ничего! — Олег безнадежно опустил голову.
Карина сидела не шевелясь и почти не дыша. В мозгу словно острой иглой кололо: «Вот оно, пророчество Русудан. Именно так все и начинается. Вот так».
Он молча ждал, что она скажет.
— Может быть, ей известно? — тихо проговорила Карина, вспомнив Вадима и эпизод с забытым фотоальбомом на кровати.
— Нет. — Олег решительно покачал головой. — Нет. Я Лельку знаю, она, как никто другой, способна существовать в своем мирке, ничего не замечая вокруг. — Он вздохнул, здоровой рукой обнял Карину, притянул к себе. — Прости. Не должен был я тебе всего этого говорить. Сам обещал, что будет легко… не вышло.