— Ничего, — прошептала она. — Успокойся. Не думай об этом. Мне ничего от тебя не нужно, только ты сам.
— Я знаю. — Он улыбнулся. Карина видела, как он изо всех сил пытается овладеть собой, стать снова хозяином положения, уверенным, независимым, неуязвимым. В какой-то мере ему это удалось. — Ладно. Приеду, и все решится. Что-нибудь придумаем, безвыходных ситуаций не бывает, правда?
— Правда. — Она щекой прижалась к его щеке. Сейчас, в эти мгновения, она осознавала, что есть на свете близость более глубокая и сильная, чем телесная, когда ничего больше не надо — только сидеть вот так, рядом, без страсти, без желания, безошибочно угадывая друг у друга каждую мысль, каждый вздох.
Ночь ползла и ползла, тихо и мерно тикали часы на стене, остывший чай в чашке покрылся прозрачной пленочкой. Казалось, никогда не кончится вязкая темнота за окном и такая же вязкая тишина в крошечной кухоньке.
А потом неожиданно наступил рассвет, молочно-белый, холодный, неуютный.
— Надо идти, — тихо проговорил Олег.
Осторожно отодвинул Карину и встал.
— Да, иди. — Она рассеянно смотрела, как медленно розовеет белый туман за окном.
Он нагнулся и поцеловал её. Затем быстро прошел по коридору. Хлопнула дверь.
Ей хотелось зареветь, заголосить, как голосят бабы в деревнях, громко, безутешно, на одной непрерывной высокой ноте. Но вместо этого она поднялась из-за стола, вылила в раковину чай, тщательно сполоснула чашку, аккуратно поставила ее на полку в кухонный шкаф. Потом спокойно и не торопясь вернулась в комнату, подняла с полу вязанье, уселась в кресло и принялась сосредоточенно считать петли.
Внутри у нее все точно окаменело, глаза были абсолютно сухими, и только слегка ныл затылок, будто его сдавили обручем.
47
В восемь утра пришла Леля. Лицо ее было бледным и решительным.
— Я еду в аэропорт, — категорически заявила она.
— Зачем? — устало проговорила Карина.
— Провожать.
— Но ведь он же вернется через неделю. Вы же не на месяц расстаетесь, для чего тебе тащиться в такую даль?
— Я так хочу.
Леля была непоколебима. Отговаривать её не оставалось ни сил, ни времени, и Карина заказала по телефону такси.
В десять они разбудили Олега, успевшего подремать часа три. Сама Карина так и не сомкнула глаз. В одиннадцать пришла машина.
Всю дорогу Карина дергалась и нервничала, опасаясь, что Лелю растрясет и у нее начнутся преждевременные схватки. Однако та полуторачасовую поездку до Шереметьева перенесла на удивление благополучно. Она прижималась к Олегу, по обыкновению что-то жарко шептала ему на ухо. Он рассеянно слушал и кивал. Глаза его после бессонной ночи слипались.
Карине же спать не хотелось нисколько — она была точно натянутая струна и никак не могла расслабиться.
Пожалуй, Леля из всех троих выглядела самой спокойной и бодрой. Однако лишь только они приехали в аэропорт, это спокойствие как ветром сдуло. Глаза ее налились слезами, губы задрожали. Она вцепилась в рукав Олеговой куртки, лепеча что-то неразборчивое и жалобное. В зале уже собрался народ из оркестра и хора, и Карина видела, что Олег мучается, тяготится Ледяными слезами, что ему неловко перед ребятами.
Она принялась утешать Лелю как могла. Вроде бы ей это удалось. Во всяком случае, та перестала плакать, вытерла лицо платком и, изобразив подобие улыбки, приблизилась к шумной и пестрой толпе музыкантов.
— Олежка, ты сдурел? — Любаша, как всегда громогласная, краснощекая, в новом кожаном пальто, делающем её громоздкую фигуру похожей на тумбочку, выразительно скрестила руки на груди. — Чего бабу на сносях в аэропорт припер.
— Она сама, — ответил Олег сквозь зубы и отвернулся от Любаши, давая понять, что разговор окончен.
Но не тут-то было. Хормейстерша, полностью оправдывая данную ей в оркестре кличку, не унималась.
— Что значит — сама? Ты мужик в доме или кто? Девонька дорогая, — обратилась она к Леле, — была б ты моей дочкой или невесткой, я б такого ни в жизнь не допустила. Не берегут они тебя, безобразники!
Леля всхлипнула.
— Любовь Константиновна, все! — сердито и испуганно произнесла Карина. — Проехали.
— «Проехали»! — ворчливо передразнила Любаша, но все же послушалась и отошла в сторону.