А сейчас они сидели в гостиной так же, как когда-то Эмма сидела с Шерлоком в их первую встречу. Софию отправили наверх, чтобы она выбрала лучшие вещи, которые хотела бы взять с собой.
– Я знала, что вы ее заберете. Это правильно, хотя, признаюсь честно, мне бы не хотелось ее отпускать. Можете не верить, но я люблю их обоих. Я бы и сама не поверила, потому что никогда об этом не задумывалась. Все как-то времени не было. Но я никогда не желала им зла, поверьте.
Эмма думала о том, что ей стоило подняться с Софией, поскольку оставлять ее одну в спальне, где они жили вместе с братом, было слишком опасно. Однако серьезные и полные горечи слова Ирены отвлекли ее от этих мыслей.
– Вы, наверняка, внутренне считаете меня виноватой. Не спорьте, я и так это знаю. Боже мой, я ведь и сама виню себя во всем. Я была эгоистичной и капризной идиоткой, думала только о своем будущем ребенке. – Эмма уже и не помнила, знала ли она о беременности Ирены. Возможно, она слышала об этом впервые, а потому слова заставили ее даже вздрогнуть. Ирена тем временем продолжала: – Если бы не я, они ни за что не сели бы в тот проклятый автобус и сейчас все было бы хорошо. Я должна была оставить им место или отказать своим родителям, сказать, чтобы они не приезжали. Но я… я не могла этого сделать. – Тут она опустила голову, и Эмма поняла, что сейчас Ирена заплачет. В подтверждение этих ожиданий ее голос действительно задрожал. – Я не привыкла отказывать им в чем бы то ни было. Они обижаются на меня за то, что вышла замуж за Шерлока и оставила их одних, я всегда чувствую перед ними свою вину. Я всегда пытаюсь доказать самой себе, что не зря поступила так, что я действительно должна была выйти замуж за человека, которого так сильно люблю, но всякий раз случается что-то, чего я не могу предусмотреть. Они говорили: «Вот видишь, он повесил тебе на шею своих племянников. Разве так поступают любящие мужья?», а я пыталась закрыть уши и не верить им. И все-таки их слова отравили меня, ведь я, сама того не понимая, начала верить этому. Я начала винить детей. Да и разве только в этом моя вина? Есть еще много чего. Та вывеска, к примеру…
Эмма даже подобралась, напрягаясь всем телом. История с вывеской и двухнедельной отработкой до сих пор вызывала в ней возмущение и даже гнев, но сейчас нужно было сдерживаться, дабы не сделать еще хуже.
Ирене, в свою очередь, было уже все равно, кому и что она говорит. Она боялась признаться во всем Шерлоку, но чувствовала непреодолимое желание поделиться и покаяться. Эмма оказалась рядом, и она не могла остановить себя – слова сами текли, вынося на свет то, что ей удавалось прятать во тьме.
– Я не просто ударила его. Я била его всем, что попадало под руку. Господи, я истязала их своим истерическим гневом, понимаете? Я кричала битых два часа. То замолкала, то снова начинала голосить, и меня было никак не остановить. А они просто терпели, потому что им было некуда идти. Уже и не помню, что я ему сделала, но он упал на пол и остался лежать. Может быть, ему было не так больно, но он уже просто не мог меня слушать. Он лежал, а София сидела рядом, и, увидев их, я разозлилась еще больше. Я ударила ее, понимаете вы это? Мне показалось, что они изображают мучеников, пытаясь показать мне, как им больно и какая я плохая. И это не дает мне успокоиться, я даже спать не могу. Я вижу, господи, я просто вижу и слышу собственные крики, и я сама себе противна в этот момент! Если бы я знала, что он умрет, если бы я только это знала, я бы никогда не подняла на него руку. А с другой стороны, знаете, мне ведь в свое время не повезло вот так умереть, как ему. Иногда я дохожу до того, что начинаю думать, будто он нарочно это сделал. Будто он специально умер, чтобы мы с Шерлоком мучились всю оставшуюся жизнь. Я, кажется, уже схожу с ума.
Она замолчала на какое-то время, а потом вновь начала плакать. Ее плечи вздрагивали, а из горла вырывались громкие всхлипы, и Эмма уже начала опасаться за ее здоровье. Можно ли беременным так сильно волноваться? Не случится ли с ней беды?