Лара с ногами забралась на кровать и принялась перелистывать страницы. Здесь был даже атлас автомобильных дорог с прочерченным цветными маркерами маршрутом через всю страну. Путеводитель был испещрен пометками от руки, в которых Лара с щемящим сердцем узнавала Лилин почерк, мелко-бисерный, убористый и понятный, так не похожий на обычный врачебный. Номера местных телефонов, названия придорожных гостиниц, адреса музеев в небольших городках, фразы наподобие «Обязательно надо попробовать!» или «Такой сувенир – лучше, чем магнитик на холодильник», – кажется, мысленно Лиля уже не раз и не два скаталась в Сибирь. Во всем этом, в каждой аккуратной закладке, в каждой галочке на полях, Лили было так много, что Лара почти увидела ее рядом с собой. Собранную, правильную, вдумчивую. Идеальную.
Лара считала сестру красивее себя. Лиля вся была как Одри Хепберн с тревожными серыми глазами, точеная и резная, как французская геральдическая лилия, под стать своему цветочному имени. Эти ее волосы, остриженные в каре и эффектно растрепанные на концах (их видимая небрежность была плодом получасовых стараний каждое утро, пусть даже ценой жестокого недосыпа), нечастая улыбка… Ухоженные руки медика с коротко остриженными ногтями, с нежным рисунком голубоватых венок на запястьях, неброские золотые сережки в мягких мочках ушей, две ямки-оспинки на левой щеке от ветрянки, перенесенной в детстве. То, как она слушала собеседника, склонив голову чуть набок, или разминала рукой затекшую шею, или сжимала пальцами тонкую переносицу, когда уставали глаза, – во всем этом она была красива. Лару это вполне устраивало и нисколько не уязвляло, ей и в голову не приходило соперничать в чем-то с Лилей, ведь это все равно, что пловчихе соревноваться с теннисисткой. Просто Лиля умница и красавица, а Лара выдумщица и пацанка – эти правила были установлены словно и не ими даже, а кем-то свыше, кто наказал Лиле быть старшей, а Ларе младшей, пусть и всего с сорокаминутной разницей. Мир был достаточно велик, чтобы его хватило им обеим без дележки. Поэтому в школе Лара делала за двоих упражнения по английскому и писала сочинения, а Лиля решала алгебраические примеры и уравнения валентности. Поэтому у Лары один за другим вспыхивали и гасли несерьезные романы, а Лиля вышла замуж сразу после ординатуры. Поэтому Лара не вылезала из маек и дизайнерских тертых джинсов с дырками, а Лиля облачалась в юбки-карандаши и джемпера с воротником-стойкой и рукавами чуть ниже локтя. Лиля любила планировать и все делать вовремя, невозможно было даже представить, чтобы она куда-то опаздывала. Вот и поездки она продумывала долго, со вкусом – то, на что Ларе ни за что не хватило бы терпения. Лара носилась, поднятая порывом странствий и перемен, по зову новых историй из новых земель.
Однако сейчас ее позвали не истории и не земли. Это был зов сестры. Лежа на кровати с атласным покрывалом, Лара прикрыла глаза и вспомнила ноябрьский глухой вечер и оживленное бормотание Лили на кухне за чашкой кофе:
– Кузнечик, ты только представь всю эту красоту. Огромное озеро, разлом вглубь планеты, заполненный кристальной водой. Река Ангара, Шаман-камень, сопки, ветра… Дикость – где ты такую дикость в европейской части найдешь? Это же нетронутый край, как… как Африка!
– Как Африка, только Сибирь, – согласилась Лара. – Но там же холодно?
– Там солнечных дней – как в Калифорнии!
– С ума сойти, Африка пополам с Калифорнией, и все у нас под боком, даже виза не нужна, – продолжала веселиться Лара. Лиля вздохнула:
– Ах вот ты как? Ну вот и не возьму тебя с собой!
– А я бы тебя взяла, – тут же отозвалась Лара и показала ей язык.
Вспышка, стоп-кадр. Воспоминание оказалось до того ярким, что во рту появился привкус кофе с горчинкой. Лара резко села на кровати, оглядываясь вокруг. И снова заметила незнакомый вазон на тумбочке. В нем было что-то некрасивое, противоестественное, отчего девушка стала присматриваться внимательнее – и никак не могла понять, что же в этом предмете ее настораживает. Ваза как ваза, только почему-то с крышкой. Стиль греческий, но видно, что новодел, да еще и дешевый. И появился этот вазон совсем недавно, уже после того, как Лиля…
И тут Лара похолодела, сердце ухнуло куда-то вниз, в вату. Она подсела чуть ближе, еще ближе, не сводя с вазона глаз, и наконец протянула руки и взяла его. От предмета шел холод, который был уже не просто холодом керамики.
Это была она.
Лара вскочила и, держа вазон в вытянутых руках, почти бегом бросилась в коридор, а из него на веранду и ворвалась туда на середине монолога Егора. Увидев Лару, мужчина замолчал и помрачнел, когда его взгляд опустился на вазон в ее руках.