Мортенсен не любил Баха, но сейчас предпочел бы сосредоточиться именно на нем.
- О, Виктор, наконец-то мы встретились! Сколько мы уже не виделись - лет пять, наверное? Вы все в работе, все на благо нации, а на старых друзей, выходит, времени нет, противный? Ах, не обижайтесь, я просто шучу - если и есть в мире цель, оправдывающая любые средства, так это ваша…
Мортенсен привык к трескотне Элизабет Фаулер-Платт еще со средней школы, где они вместе учились. Она с детства любила притворяться наивной дурочкой, неустанно развивая и совершенствуя свой талант. Когда-то этот образ приносил ей пятерки на экзаменах у учителей, потрясенных ее прилежанием и неизменно ставящих маленькую Лиз в пример другим детям, “несравнимо более одаренным, но ленящимся приложить лишние усилия”. Когда ее лицо стало все чаще мелькать в политических новостях, они наверняка заподозрили, что у старательной глупышки наверняка было больше мозгов, чем у них всех, вместе взятых. Узнать ее, за вычетом прыщей, было нетрудно - свой биологический возраст Элизабет откатила чуть ли не до восемнадцати. Только в глазах ее проступал настоящий возраст. И расчетливость. И жестокость. И страх, потому что она была всего лишь на год младше Мортенсена. Впрочем, сегодня множество коктейлей на чужом празднике явно помогло ей превратить это “всего лишь” в “целый год”.
Черные костюмы - каждый стоимостью в небольшой автомобиль. Сотни свечей вокруг - и настоящие, и неотличимые от них искусственные. Огромный зал с мраморными колоннами. И очереди людей, жаждущих прорваться к виновнику торжества, прикоснуться, сказать несколько глупых фраз и раствориться в водовороте из шелка, бархата и кожи. Лучше бы он уже лежал в гробу - по крайней мере, не пришлось бы тратить силы на рукопожатия.
До боли, до одури хотелось легким прыжком вскочить на стол, наподдать ногой блюдо с осетриной и закричать - да, я умру через пять лет! Я проживу еще тысячу восемьсот двадцать пять дней, не зная даже насморка, а потом попрощаюсь со всеми коллегами и знакомыми, приду домой и предупрежу дворецкого, чтобы в восемь часов утра он убрал мой труп! Я знаю, когда сработает механизм самоуничтожения в моем теле, с точностью до минуты - и в ваших телах, кстати, тоже! Я сам его туда встроил! Ты, Зак, умрешь через четырнадцать лет, шесть месяцев, три дня, пять часов и, дай-ка посмотреть, три минуты - я знал, что ты кинешься меня поздравлять, и подготовился заранее. Ты, Лиз, умрешь где-то через пятнадцать месяцев после меня, и твоя болтовня наконец-то прекратится. На остальных мне настолько плевать, что я даже не помню - в отличие от компьютеров Министерства. Они точно знают, у кого в крови уже плавают “жучки”, которые быстро и безболезненно выключат ваше тело в назначенный миг, а кто подселит их к себе со следующей ампулой виталонги. Сейчас вам неизвестно, к какой категории вы относитесь, да и не очень-то интересно; чужой праздник отвлекает вас от этих мыслей. А вот когда в вашу честь будет играть оркестр и звенеть хрусталь, вы остро захотите это узнать и станете с надеждой смотреть на меня - а я буду улыбаться и поздравлять вас теми же фразами, какие сам слышу сейчас. Так с праздником, друзья! С днем смерти!
Мортенсен мог бы сказать все это. Его бы не стащила со стола служба безопасности. Его бы не перебил никто из присутствующих. И самое главное, самое редкое - ему бы хватило храбрости. Но он, как и много раз до сего дня, промолчал.
Такие речи уже звучали в разных уголках страны. Обычно их душили после первых слов и по молчаливому согласию приравнивали к хулиганству. Общество игнорировало эти возгласы, пока они доносились с его дна. Но стоит им прозвучать сверху - и их никто не остановит, как лавину, обрушенную всего одним маленьким камешком.
Праздник должен был продолжаться. Он истекал кровью, задыхался и разлагался, но правительство поило его виталонгой, стекающейся изо всех стран мира. Знаменитости отмечали дни рождения с невиданным размахом, а телевидение смаковало каждый момент их торжества. Особенной популярностью пользовались актеры - у прочих звезд менее убедительно получалось изображать искреннюю радость даже под строгим контролем Министерства. Руководители крупнейших компаний получали заказные письма с подробными инструкциями об изменениях в корпоративном этикете; “новорожденные” сотрудники получали денежные премии, букеты цветов и обязательные пять минут внимания со стороны коллег. Отпуска никому не предоставляли - скрывать свой праздник от остальных было принято считать дурным тоном. Нет нужды пояснять, кем именно было принято.
Тем, кто свой день рождения был обречен праздновать наиболее широко.
- Виктор! Вот ты где! Дай пять, дружище!
Мортенсен позволил себе легкий скрип зубов, зная, что его все равно заглушит экспрессивный финал баховской “Badinerie”, и повернулся навстречу объятиям премьер-министра.
Тим вышел из офиса на полчаса позже, чем рассчитывал. Чертовы поздравители продолжали его отвлекать до самого конца рабочего дня. Нельзя было даже отговориться срочным заказом - любые увиливания по умолчанию считались некорпоративными вне зависимости от того, сколько в них содержалось истины. Так что заканчивать статью пришлось в уже пустом офисе.
На улице было холодно. К счастью для Тима, остановка монорельсовой находилась совсем рядом. Он поднял воротник куртки и собрался прибавить шагу, как вдруг резко передумал.
Она стояла рядом с остановкой. Не лицом к монорельсу, а вполоборота, чуть приподняв голову, словно предоставляя Тиму возможность издали оценить ее благородный профиль и точеный древнеримский нос. Такая поза символизировала благородную отрешенность от таких мелочей жизни, как общественный транспорт или, предположим, Тим.
Сворачивать было поздно. Она уже поняла, что он ее видит.
- Здравствуй, Адель.
(Здравствуй, моя бывшая девушка, с которой мы до сих пор играем в приятельские отношения)
- О, Тим, какая неожиданная встреча!
(О, Тим, какого черта ты заставил себя ждать на полчаса дольше, чем я рассчитывала?)
- Что ты здесь делаешь?
(Что ты на этот раз придумала, чтобы испортить мне настроение?)
- Я жду друга. Мы собираемся пойти в кино.
(Я жду, пока ты выйдешь с работы, чтобы совершенно случайно попасться тебе на глаза, и уже замерзла, как собака)
- Долго ждешь? Сегодня что-то холодно.
(Долго ты встречаешься с этим своим другом, о котором я раньше не слышал, и слабо верится, что услышу еще раз?)
- Нет, я только что подошла. А ты где-то здесь работаешь?
(Нет, я только что придумала его, чтобы досадить тебе)
- Да, очень близко отсюда. Удобно добираться до дома.
(Да, очень на тебя похоже)
- Тебе нравится твоя работа?
(Тебе нравится то, что ты видишь? Ты сам от всего этого отказался)
- Сначала мне было тяжело, но потом я освоился. И платят прилично.
(Сначала мне показалось, что я свалял дурака, но после нескольких фраз я вспомнил, что ты неуравновешенная стерва, а я был как никогда прав)
- Значит, тебе удалось добиться от жизни всего, чего ты хотел. Так держать, Тим!
(Значит, тебе уже можно спокойно умереть)
- А ты все еще занимаешься йогой? Как успехи?
(А ты все еще злишься, что я тебя бросил?)
- Пошел уже третий год, представляешь? А я думала, что это будет просто небольшой эксперимент.
(Пошел к черту!)
Тиму показалось, что Адель сверкнула глазами так, что остановка немного осветилась. Но конечно же, это просто подползла серебристая змея монорельсовой - настолько бесшумно, что он даже не сразу заметил, увлеченный двумя диалогами сразу.