После вещего сна Спиря уверовал в свое высокое предназначение. Он вместе с Пиканом и Фешей постигал Святое писание, а научившись читать, убрел в тайгу. Всюду, где он бывал, собирались инородцы. Его проповеди мало чем отличались от шаманских предсказаний. Но этот знак — гром посреди зимы — остяков напугал, и они уверовали в косноязычного пророка.
Благословив их, Спиря ушел, бормоча про себя: «Господь сподобил». Брел долго, изнемог и погиб бы, наверно, но наткнулся на зимовье, в котором пережидал стужу Семен Красноперов.
Спиря с размаху толкнул дверь, ввалился в избушку. Тут все, кроме таможенника, спали. Он снова сорвал крупный куш. Однако меха, сукна, лебяжьи шкурки и прочее дарить было некому. Нет Феши, исчезла Минеевна. Семен решил: «Приеду в Тобольск — заведу бабу. Службу брошу, ну ее к бесу! Сколько можно мотаться! Устал…»
Казаки всхрапывали. Из печи наносило мясным духом: испекли глухаря в золе, сварили рябчиков. Щи получились наваристые. Семен, не скупясь, сыпанул в них заморских пряностей: лаврового листа, перцу, сушеной зелени. Досыта наелся и подумывал, а не поесть ли еще, но с улицы человек ввалился, закуржавел весь. Лицо в пятнах ознобных, рот распух и одеревенел. Человек мычал невнятно, отрывая с бороды и бровей сосульки:
— Мменя… бог… от-ме-тил…
— Ясно дело, — усмехнулся Семен, признав в вошедшем тобольского дурачка Спирю. — Кто как не бог? Другой бы околел давно, а тебя никакая холера не берет. Жрать хошь? Вон похлебка.
— Так-эдак, — пробубнил Спиря, растирая залубеневшие руки. С них сыпались снег и коросты. Размяв пальцы, сел подле печки и открыл священную книгу.
— Успеешь о боге-то! Сперва о себе подумай, — посоветовал Семен, смертельно скучая в этой унылой избушке.
Собрав ужин, принялся угощать новоявленного златоуста. Спиря сдвинул на край стола щи, хлеб и водку, поправил свечку и стал водить толстым негнущимся пальцем по строчкам, снимая им темную мудрость библейского великомученика:
— Не-мощ-ный же… так-эдак… да изы-дет… из рук… силь-но-го…
— Чо уж так-то? Выдаешь в час по чайной ложке. Читай шибче! — требовал Красноперов, которого чем-то зацепили рваные Спирины откровения. И посмеивался, что слово божие несет полупомешанный, сам, верно, не понимающий того, что буровит, но ведь не зря, не зря зажегся он этим словом, и уж о нем по всей тайге слухи: «Пророк объявился новый!»
Семен долго ломал голову — кто этот пророк? Сперва на Пикана думал. Но не сходилось. Пикан в речи был разумен и гладок, этот — смутен и разумом некрепок.
Вот и встретился с «пророком». Годится он… для остяков темных. Ххэ, пророк! Взбрело же ему в башку! Ладно, встретился, дак хоть дорогу в Сургут укажет. Валяться тут надоело.
— Эй вы! — начал расталкивать он спящих казаков. — Подымайтесь! Хватит дрыхнуть Пророк к нам пожаловал.
Казаки зевали, потягивались, протирали заплывшие глаза. Спиря, не слыша их грубых шуток, читал.
— Ну, хватит! — прервал Семен, хватив на дорогу водки. — Веди в Сургут!
Наскоро прибрав в зимовье, вышли. Спиря повел их путем кратчайшим. Шли вдоль сосновой гривы, миновали кедрач, долгий распадок и скоро увидели заснеженную Обь. Теперь и без проводника не заблудишься: по льду иди хоть месяц, хоть два. Река во все времена года — поводырь верный.
К обеду следующего дня постучали в Пикановы ворота.
— Живой кто есть? — закричал Красноперов. — Отворяйте!
— Нету, — глухо отозвался Пикан, сидевший у стылой печки. — Живых тут нет…
В его жизни наступила полоса новых бед.
— Один, — входя в избу, удивился Красноперов. — Феоктисья где?
Пикан, плеснув в него печальной синевою, отмолчался: «Не окажу слабости, торжества ему не доставлю», — подумал о недруге, который тоже любил Фешу. Оба любили. От обоих ушла.
Красноперов ощупал печь — не топлена.
— И тут хвостом вильнула? — захохотал он зло. — Гулена, так ее распротак! С кем утекла-то? — хотел посмеяться над Пиканом, но не смеялось отчего-то. Сочувственно заглянув в потухшие Пикановы глаза.
— С Антипой.
— Молод, богат. С им не тягаться, — Красноперов положил на одну чашу свои и Пикановы возможности, на другую — Антипины. С богатым бессмысленно ссориться. А то бы нагнал Антипу в пути, отнял у него Фешу и зажил бы с нею, как жил когда-то, в почете и довольстве.
Одного не знал Красноперов: Антипа не был больше богат. Все нажитое завещал церкви. В его незапертом доме гулял ветер. А сам хозяин, устлав медвежьими шкурами возок, вчерашним днем подскакал сюда, схватил Фешу с ребенком и умчал. Она отбивалась, кричала, потом смирилась и замолкла. Не хотела признаваться себе, но ее тянуло к этому неистовому человеку, и Феша ничего не могла с собой поделать.