— Ломать — не строить. — Бондарь спрыгнул на берег, и скоро под ударами топора ракитовые связки разошлись. Бревна, так много проплывшие вместе, бежали друг от друга без сожаления.
— Спасибо, плотик! — кричала вслед бревнам Даша. — Ты служил нам долго.
— И долго и честно, — кивнул Митя, несказанно радуясь, что наконец-то и у него свое судно. Неказисто суденышко, а отчаянные предки наши не на таких ли плавали тяжкими северными путями? Да и теперь еще в неприветных студеных морях нередко встречают утлые эти посудинки. Ежели льдины их не разотрут — волне не справиться: нырки, вертки, живучи.
— Ставь паруса, и — с богом! — скомандовал Митя, ощутив под ногами прочную палубу.
— Постой, братко! Сперва команду поднять надо. Так, что ли, Егор? Буди матросов своих, знакомь с капитаном. Капитан-то, брат мой, Митрий Пиканов. Будете под его началом.
— А мне чо: чье судно — тому и служу.
— Нет, кормчий, так не годится. Ты по душе служить должен, ретиво.
— Дак чо, дак разе можно иначе? Море же, оно слаженности требует, — насупясь, сказал Егор.
— Откуда узнал, что пойдем морем?
— Дураков-то в нашем роду не было. Давай выпускай братанов на волю.
— Выпущу. А сперва суд наведем над вашим казнителем. Суденышко снова пристало. Барма послал Егора за бывшим хозяином. Тот, кончив суд, тискал самоедскую девку.
— Зовет тебя купец этот. Сказывал, будто дощаник наш перекупил. Я усомнился, — сказал Егор, подбежав к казачине.
— Перекупил?! Да где он капиталы такие возьмет? Да я ему… Щас буду, — затягивая пояс, бухтел недовольно Терентий. Пнув молчаливо лежавшего самоеда, велел: — Посторожи этих, чтоб не утекли. Я мигом.
«Эти» и не думали убегать. Девка, которую Терентий мял, тихонько поскуливала. Самоед молчал, ко всему готовый. Он не боялся ни смерти, ни обиды. Все едино скоро идти в холодный чум. Девок, дочек своих жалко. Замуж выдать их не успел. Возьмет их с собою этот злой русский, увезет неведомо куда. Двух старших так же вот увезли, и никто о судьбе их не слыхивал.
Барма, заметив, что Каменев близко, моргнул Бондарю: прими гостя как следует, сам отправился в стойбище.
— Глянется на коленях-то? — спросил старика, стоявшего на коленях. Разрезал ремни, но самоед и теперь не поднимался. — Ну стой, стой, душа рабья!
Увидев девок, поманил к себе младшую, замурзанную, но хорошенькую, поцеловал ее. Девка поначалу испугалась, потом и сама ответила ему поцелуем.
— Эх ты, пень! — выговаривал Барма старику, отупевшему от страха. — Девка вон сразу все поняла. Поняла? — снова целуя ее, спросил Барма.
— По-ня-ла, — подставив губы для нового поцелуя, сказала девчонка. — Сладкооо!
— Подсластил бы поболе, да некогда. Собирайте манатки и бегом отсюдова, — посоветовал им Барма. Егор, понимавший самоедский язык, перевел. — А Терешку вам на расправу пришлю. Судите его построже.
— Ты тоже с нами пойдешь? — спросила дочь младшая.
— Пошел бы. Есть другие дела. Да и жена у меня там.
— Я тебе другой женой стану.
— У нас это запрещено, — не без сожаления отказался от ее услуг Барма и разбросал кучу добра, собранного Каменевым. — Разберите, где чье. И ждите. Он скоро мокренький к вам явится. Решите с ним, как заблагорассудится.
Помахав девушке, Барма позвал с собою Егора и поднялся на судно. Там, потеряв прежнюю спесь, притихший, лежал на палубе Каменев. И без того больная его голова от «примочек» Бондаря разболелась еще сильнее.
— Супротив закона идете! Спросится с вас за это, — хрипло выговаривал он, со страхом ожидая, как с ним решат. Может, привяжут камень на шею и — в Сулею?
— Суд рассудит, — сказал Барма и велел выпустить на палубу братьев Гусельниковых. — А ты, братко, паруса раздувай. — Как раз ветерок шумнул, заскучав от безделья, надул поднятые паруса и погнал суденышко вниз по речке. Из трюма, заспанные, помятые, выползли десять братанов Гусельниковых. Руки их были все еще связаны, и вылезали братья по очереди, с помощью Егора. Их и на палубе не развязали: мало ли что взбредет мужикам в головы! Эти десять не в старшего: плечисты, угрюмоваты, на руках — не жилы, вервия. И как их таких могутных скрутил один-разъединственный человечишка, Терентий Каменев? Чем скрутил-то: несчастными двадцатью рублями. Покрепче, чем канатом, связал.
— Втолкуй им, Егор, что теперь они свободны, — сказал Барма, но братья не поверили. Кто ж, по рукам связанный, верит в свободу?
— А свободны, дак развяжи.
— Связаны им были, связанные и судите его, — указал Барма на Каменева. — И этих тоже. Чтоб суд ваш был злее. Купил за два червонца одиннадцать душ себе подобных. Какой участи за это достоин?