— По‑моему, гроб приоткрылся, — произносит он негромко.
Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть, но в этот момент снова появляется муха. Я отмахиваюсь, руль дёргается, машина подпрыгивает, её всю трясёт. Я резко жму на тормоз, но она не останавливается. Колёса визжат, скользят по песку. В кузове слышен глухой шум, будто что‑то внутри сдвинулось. «Газель» наконец останавливается.
Я выхожу и первым делом смотрю на колесо — оно спущено. Иду назад по дороге, на обочине замечаю острый камень, и прямо по нему проходит след от шины моего грузовика. Возвращаясь к машине, вспоминаю: есть ли у меня запасное колесо?
Мой попутчик, склонившись, разглядывает спущенное колесо.
— Есть запаска? — спрашивает он, не поднимая глаз.
Я, ничего не отвечая, достаю инструмент.
Через полчаса с колесом покончено. Мужчина помогает закрепить пробитое колесо на место запасного. Я заглядываю в кузов. Гроб сдвинут. Крышка приоткрыта. Внутри — никого! Я смотрю на попутчика. Он смотрит на меня. В воздухе висит немой вопрос: где покойник? Я первым нарушаю тишину.
— Где он? — слова звучат так, будто он обязан знать ответ.
— Может, он изначально был пуст. Ты же не проверял, — отвечает он быстро, в его голосе тревога.
Почему‑то я посчитал, что лучшим решением будет пройтись по округе — поискать мертвеца. Словно покойник мог встать и уйти, пока мы возились с колесом. Мысль звучала безумно, но и сам день был безумен. Сначала — появление незнакомца, будто из воздуха, теперь — исчезновение покойника.
А если… мысль сбивает дыхание. Даже страшно её продолжать. Если… мой попутчик и есть покойник, которого я ищу.
Откуда он взялся посреди пустынной дороги? Единственное возможное объяснение его внезапного появления — он выбрался из кузова моего грузовика. Я смотрю на него: он заметно нервничает, боится, оглядывается по сторонам. Только сейчас замечаю — он держит в забинтованной руке монтировку.
— Может, поискать вокруг, — предлагает он первым.
Я соглашаюсь. Мы расходимся в разные стороны.
И без того лёгкий ветерок стих вовсе. Бесконечное пшеничное поле замерло. Пыльная дорога на горизонте упирается в небо. Тяжёлое небо висит низко, готовое рухнуть. Неторопливо плывут облака. В горле пересохло, во рту — песок. Становится тяжело дышать.
Внезапный удар. Острая боль разрывает голову. Небо падает. В глазах темнеет. Я проваливаюсь в холодную пустоту.
Прихожу в себя уже в машине. Грузовик подпрыгивает на ухабах. За окном, в сгущающихся сумерках, мелькают деревья — чёрные, как тени. Сколько времени прошло? Сколько я был без сознания? Незнакомец, склонившись над рулём, вцепился в него обеими руками и всматривается в дорогу. Рядом, на сиденье, лежит монтировка.
— Что со мной? — спрашиваю. Я так и не узнал его имени. Он бросает короткий взгляд: — Солнечный удар, — отвечает и снова переключается на дорогу.
Голова гудит, веки тяжёлые, каждый вдох даётся с усилием. Сознание мутнеет, картинка дрожит и расплывается. Я пытаюсь сосредоточиться, но ничего не получается — и я снова погружаюсь в беспамятство.
Когда я открываю глаза в следующий раз, Незнакомца рядом нет. Машина стоит заведённая, мотор глухо урчит. За окном — деревенский дом. Вокруг ни души. Куда он меня привёз? Зачем мы здесь? Я замечаю засохшую кровь на монтировке.
Двери в дом распахиваются, оттуда быстрым шагом выходит мой спутник, с ним ещё трое мужчин. Он что‑то им эмоционально рассказывает.
— Прихожу, а он уже сидит в машине, — доносится до меня обрывок фразы.
Он показывает пальцем в мою сторону. Все четверо ускоряют шаг и идут прямо на меня. «Бежать», — проносится у меня в голове. Я пытаюсь перебраться на водительское сиденье, но тело не слушается: от долгого нахождения в неудобной позе оно онемело.
Дверь резко распахивается. Несколько рук одновременно хватают меня, вытаскивают наружу и несут в дом. Я пытаюсь вырываться и кричать. Рукав тесного, промокшего от пота костюма рвётся, и мне удаётся высвободить руку. Но она не слушается — безвольно соскальзывает вниз и ударяется о землю.
На крыльце стоит женщина. Она смотрит на происходящее, смотрит прямо на меня. Её лицо искажено ужасом — и она падает, лишённая чувств. Только сейчас я замечаю, что не кричу вовсе: я просто открыл рот, но голос не вырывается наружу.