Именно это мы и видим в сегодняшнем — кипящем иррациональной ненавистью — мире. Нынешние бетинцы — то есть народы, застрявшие на земледельческой стадии или только-только вошедшие в неё, — переживают такой же мучительный раскол, через какой прошли в своё время древние иудеи, скифы, галлы, готы, гунны, арабы, татары, черкесы, стоят перед той же диллемой: догонять ли ушедших вперёд машиностроителей-альфидов или попытаться их уничтожить? На поверхности могут пестрить самые разные плакаты и лозунги, требования политической независимости или защиты религиозных верований, призывы к восстановлению "исторической справедливости" (как будто она когда-то существовала!) или возвращения захваченных территорий. Но природа лавы, кипящей в глубине, остаётся одна и та же: ненависть бетинца к альфиду.
Это она движет палестинцем, вонзающим кинжал в грудь израильского спортсмена в Мюнхене.
И тамильской девушкой, взрывающей себя вместе с премьер-министром Индии.
И арабом, входящим в самолёт, пружиня на подошвах, заполненных взрывчаткой.
И студентом-марроканцем, направившим арендованный автомобиль на толпу гуляющих в Северной Каролине.6
И теми индонезийцами, которые подложили мину в отель с австралийскими туристами.
И уж, конечно, теми девятнадцатью джихадистами, которые даже не удостоили мир объяснением: ради чего они направили захваченные боинги на Мировой торговый центр и Пентагон. Да и нуждалось ли их деяние в объяснениях и расшифровке? "Наша цель — уничтожить вас. Ради этого мы отдадим свою жизнь — не дрогнув. А средства для уничтожения вы предоставите нам сами" — вот простой смысл сентябрьской атаки самоубийц.
Если бы важность и справедливость добытого нами вывода была осознана альфидами-машиностроителями, они перестали бы требовать от своих политических лидеров немедленного — при жизни одного поколения осуществлённого — умиротворения бетинцев. Как и переход от кочевого состояния к земледельческому, процесс перехода в индустриальную стадию не может осуществиться ни в пять, ни в десять, ни в двадцать лет. На него должны уйти века — и всё это время ненависть будет полыхать в сердцах земледельцев-бетинцев и прорываться отдельными извержениями, обжигать нас взрывами и стрельбой. Политик, играющий на страхах избирателей, обещающий им — в традициях Чемберлена — "прочный и справедливый мир со всеми народами", всегда окажется демагогом, чьи лозунги обернутся лишь новой кровью, новыми насилиями, новыми жертвами.
Вся цель предыдущих рассуждений и сравнительных исторических исследований приводит нас к двум вопросам:
Первый: Возможны ли на переходе в индустриальную эпоху взрывные политико-военные извержения того же масштаба, какие имели место при переходе в земледельческую стадию?
И второй: если "да", то из недр какой страны — какого народа — может скорее всего появиться новый Аттила, Чингис-хан, Тамерлан?
Попыткам ответить на эти вопросы и будет посвящена вторая часть книги.
Часть вторая
ЗЕМЛЕДЕЛЬЦЫ ПРОТИВ МАШИНОСТРОИТЕЛЕЙ
Глава II-1. АЗАРТ ВОЙНЫ, СЛАДОСТРАСТИЕ УБИЙСТВА
Есть упоение в бою
И бездны мрачной на краю…
Всё, всё, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья…
Он кроме хлеба ничего
Не ел, не пил вина.
Одна отрада у него
Была — война, война!
Последние тридцать лет своей жизни Лев Толстой искренне и упоённо проповедывал непротивление злу насилием. Его статьи и письма этого периода переполнены проклятьями генералам, королям, императорам, полководцам, которые якобы и гонят на войну простого человека — по природе своей доброго и незлобивого. Но это он же оставил нам такие яркие описания того, что происходит в душе воина накануне и во время битвы. Вспомним, например, Николая Ростова в Шенграбенском бою:
""Поскорее, поскорее бы", — думал Ростов, чувствуя, что наконец-то наступило время изведать наслаждение атаки, про которое он так много слышал от товарищей-гусаров… Ему становилось всё веселее и веселее. Он заметил одинокое дерево впереди. Это дерево было сначала впереди, на середине той черты, которая казалась столь страшною. А вот и перешли эту черту, и не только ничего страшного не было, но всё веселее и оживлённее становилось. "Ох, как я рубану его", — думал Ростов, сжимая в руке эфес сабли.