— Ден, ты чего тут околачиваешься? До Хогсмида всего-ничего, надо собираться! Умойся в другом вагоне, если тут занято!
Громкий раздосадованный голос, по всей видимости, тоже вышедшего в коридор Дина не переставал звучать в незамедлительно закружившейся до еле подавляемой запредельной тошноты голове, когда на нее вдруг низвергнулось-снизошло осознание того, что пришедшие в движение обжигающе-пламенные губы слизеринца совсем не такие, как она себе представляла. На порядок мягче, нежнее, деликатнее, почти что бархатные… В отличие от вертляво-пронырливого языка, который был очень-очень твердым. Он многократно прошелся по ее с комичной безуспешностью поджимающимся тонким губам вкруговую, намеренно задерживаясь во все еще болезненно-неприязненно кривящихся уголках, оставляя за собой липкие влажные следы, прежде чем с поспешной проворностью проскользнуть-просочиться между ними куда-то внутрь нее, так и не повстречав на своем пути естественно-заградительный барьер из ровного ряда НЕсомкнувшихся зубов. По-прежнему скованная всеобъемлющим нервным оцепенением, Гермиона отстраненно подумала о том, что в других обстоятельствах вполне могла бы запросто откусить этот беспринципно-мерзкий длинный язык чуть ли не под корень, незамедлительно ощутив, как саднящее горло наполняется чистейшим соленым металлом, однако вместо этого она с непонятно откуда взявшейся смиренно-тихой покорностью позволила ему беспрепятственно изучать свой окаменевший и пересохший рот. Он с беззастенчивой лихорадочной любознательностью сновал по нему взад-вперед, будто бы стремясь запомнить каждый его наномиллиметр, все резче, властнее и ненасытнее погружаясь-проникая глубже в нее, словно всерьез намереваясь достать до не на шутку воспалившихся от утренних криков гланд. И ей, почти, Мерлин, почти хотелось, чтобы Малфой сделал это… Почему-то. Отчего-то.
Это… Это ничего не значит. Просто… Нужно же как-то заткнуть его, пока они не уйдут…
— Но я что-то услышал! Звуки какие-то непонятные… Может, случилось чего?
Она с детства делала вид, что совершенно не замечает этого, но все-таки ублюдок, два часа кряду прокрутившийся в ванной ранним утром и наконец-то вернувший себе остатки былого нарциссичного великолепия при помощи обыкновенных ножниц и отцовской дорожной бритвы, был по-прежнему потрясающе красив. И это была отнюдь не та мужественная и благородная красота, которая по обыкновению скромно скрывается за решетчатыми забралами рыцарских шлемов. Малфой был истинным воплощением вульгарно-пошлой и маняще-запретной слизеринской привлекательности, от одного лишь вида которой многие старшекурсницы начинали краснеть и хихикать между собой о каких-то «бабочках в животах» и прочей подобной незначительной ерунде, о которой ей ровным счетом ничего не было известно. Лишь самые ярые, принципиальные и никогда не боящиеся остаться в подавляющем меньшинстве гриффиндорки наотрез отказывались признавать в нем самого красивого парня во всей школе. Причем ей было доподлинно известно, что одну из них звали Джинни Уизли. А медленно тающую-истлевающую другую он прямо сейчас целовал так, как никто и никогда прежде. Развязно, несдержанно, с даже нескрываемым животным наслаждением, не позволяя отвернуться, отстраниться, вдохнуть что-то еще, помимо того, что непрерывно врывалось в ее рот вместе с его собственным сбивчиво-путанным опаляющим дыханием. На несколько мгновений ей даже взаправду показалось, что раньше ее вообще не целовали, ведь все, что когда-то было у нее с Виктором и Роном, ничуть не было похоже на то, что творилось сейчас с ней в целом и ее уступчиво-податливыми губами в частности, с которыми у утомленно млеющей Гермионы сложились диаметрально-противоположные мнения относительно всего происходящего.
— Просто старшекурсники уединились, балда! Не тревожь парочку! Имеют право!