Малфой всегда был и оставался для нее таким. Притягательно чужим и недосягаемым. С которым никогда и ни за что на свете. Даже думать о чем-то таком с ним было строжайше запрещено, не говоря уже о том, чтобы, по-прежнему цепляясь за ну-надо-же-прочную черную материю слизеринской мантии онемевшими от длительного отсутствия притока крови пальцами, разрешать ему неистово сминать свои правда-совсем-ничего-не-чувствующие, но уже донельзя распухшие и стыдливо подрагивающие уста, сильно прикусывать их, до боли оттягивать зубами и попеременно обсасывать то верхнюю, то нижнюю снова и снова. Тем не менее, несмотря ни на что и вопреки всему, множество раз обласканный со всех сторон и постоянно дразняще-соблазнительно поддеваемый другим влекомо-безвольный язык Гермионы оставался неподвижным. Абсолютно. Потому что стоило только ему шевельнуться в ответ хотя бы один раз… Как все это насильственно-принудительное нарушение ее кислотно-щелочного баланса немедленно переквалифицировалось бы в самую, что ни на есть, добровольную, бесчестную и грязную измену, если и не целой Британии, то одному Рональду точно. Ибо вновь удобно спихнуть вину за все это на свихнувшегося слизеринского насильника-извращенца больше не удастся. Однако честное, правильное и годами незыблемое, вернее, то, что от него осталось, вдруг на истинно-короткий миг потеряло всякое значение, когда приглушенный протяжно-тягучий стон бесстыжего наслаждения, который ей довелось услышать впервые, потонул где-то внутри ее слабовольно-покорно распахнутого практически до хруста рта, а совсем недавно купленная на последние кнаты самоподгоняющаяся мантия из небезызвестного бутика «Твилфитт и Таттинг» возмущенно затрещала разъезжающимися магическими швами из-за того, что кто-то, кажется, решил сорвать ее с глухо рычащего в иступленном изнеможении владельца…
— Может, все-таки позовем кого-нибудь, чтобы проверить? Давай сходим за Гермионой?..
Усиленно вращающийся калейдоскоп неестественно-искаженного и ложно-фальшивого наваждения раскололся от только что с непогрешимой четкостью произнесенного взволнованным гриффиндорцем имени. Гермиона. Так ее звали. А еще она была гриффиндоркой. По крайней мере, до того, как оказалась здесь. Растерянной-обескураженной, часто-тяжело дышащей и по-черному стыдящейся самой себя гриффиндоркой, из своих последних катастрофически истощенных невыносимо-многочисленными плотскими испытаниями сил отпихивающей от себя Малфоя, категорически не согласного прекращать упоительно-энергично тереться своим пахом об ее разгоряченное бедро, кое-как впопыхах выхватывающей виноградную лозу из просторного кармана позорно-унизительных лохмотьев, в которых действительно собиралась ходить на занятия, и даже не пытающейся бороться с неудержимо-неодолимым желанием сплюнуть в покосившуюся и, кажется, не подлежащую даже искусному магическому восстановлению раковину в его непосредственном присутствии.
— Плюйся, сколько хочешь, Грейнджер. Это не поможет. Ты все равно уже…
«Хогвартс-экспресс», без устали рассекающий сумеречную мглу желтым электрическим светом, надсадно дернулся в последний раз, прежде чем окончательно остановиться, и все, что теперь так явственно просматривалось сквозь сверкающую серую призму растопленного мутного стекла, равно, как и то, что так неспешно и убедительно заструилось из этого вожделенно причмокивающего виноватого-во-всем-рта больше не имело какого бы то ни было смысла: они приехали.
* * *
Сходила. Переоделась. Черт. Черт-черт-черт! МАЛФОЙ!!! Мечты, определенно, сбываются. Но не мои.
Переполненные грязной горячей кровью и с непривычки жутко разбухшие зацелованные губы, должно быть, вполне вероятно, смахивающие на два неаккуратно-наспех вылепленных пельменя, до сих пор так и не перестали нервно трепетать. Поэтому оставалось только жевать. Жевать-жевать-жевать, с максимально возможным остервенением. Старую, крошащуюся, двести лет как просроченную маггловскую жвачку с отвратительно-приторным кислотным ягодным ароматизатором, которая случайно завалялась и точно также же случайно обнаружилась спустя годы в кармане школьной мантии. И слава всемогущему Мерлину! Лишь бы только больше не чувствовать этого вкуса у себя во рту, который намертво въелся в онемевше-обмякший кусок изнеженной плоти настолько сильно, что не сотрешь, не отмоешь и не выветришь его ничем. А что, если привкус Малфоя останется с ней навсегда? Что тогда? Взять папин проржавевший садовый секатор и вырезать им свой язык, попутно стараясь не умереть от обширнейшей грязно-кровопотери? Хотя, впрочем, в данном случае ее летальный исход никак нельзя было отнести к неблагоприятным.