Между тем весь Большой зал начал потихоньку-полегоньку выходить из того оцепененно-неподвижного коллективного ступора, в котором он всецело пребывал на протяжении всего этого, казалось, нескончаемо-длинного и манерно-наигранного некролога, посвященного прозрачной статуе Старосты Девочек, которую кто-то непонятно зачем водрузил около ныне почти пустующего стола пуффендуйцев, дружно перекочевавших в противоположный конец неторопливо просыпающегося и будто бы нехотя оживающего помещения. Очень многие студенты внезапно обнаруживали себя неподвижно стоящими друг напротив друга с торжественно-поднятыми кубками в руках и ошарашенно оглядывающимися по сторонам. Некоторые из них с обессиленным изнеможением повалились обратно на скамьи: отовсюду слышались усталые вздохи колоссального облегчения, застенчивые откашливания и самые первые нерешительно-робкие вопросы о том, что, собственно, происходит. Какая-то особая расслабляющая магия, наверняка заложенная в невозмутимо-преспокойный тон директора Макгонагалл, эффективно способствовала размеренному снижению запредельно-раскаленного психоэмоционального напряжения, которым было насквозь пропитано буквально все и вся вокруг.
— … также я попрошу вас немедленно вернуться на свои места и не вставать с них до конца этого вечера — касается всех учеников без исключения!
Абсолютно незаметно для остальных повторно поседевшая профессор Трансфигурации умышленно-громко хлопнула в ладоши, заставляя до сих пор не накрытые столы заломиться от всевозможных яств и с любовью приготовленных школьными кухонными эльфами деликатесов, тем самым принудительно соскребая остатки поголовно-всеобъемлющего наваждения со все еще озадаченно-недоумевающе озирающихся вокруг студентов и преподавателей, однако это, к сожалению, распространилось далеко не на каждого из них.
— Заскучала тут без меня?.. — они с не прекращающим довольно ухмыляться Малфоем уселись, если вообще можно было так выразиться, за свой временно-персональный стол фактически одновременно: он с почти царственным величием бесшумно опустился на скамью напротив, тогда как она изнуренно-безвольно низверглась на свою, попутно рассекая тонкую кожу на чуть не раскрошившемся от такого непредвиденно-сильного удара копчике. — По-моему, этот убогий недотепа Томас не имеет ни малейшего представления о том, что мелет. Никакая ты не грозная… — с лукавым прищуром и как бы вдруг-невзначай припомнил слизеринец, проворно хватая рукой с тарелки Гермионы ныне в силу обстоятельств утратившее всякую актуальность послание Полумны и оперативно ознакамливаясь с ним внимательно-острым взглядом. Судя по всему, не найдя в нем абсолютно ничего примечательного или потенциально опасного, Малфой, как ни в чем не бывало, превратил этот тысячекратно проклятый гриффиндоркой бумажный клочок в импровизированную столовую салфетку, демонстративно утерев ей до сих пор еще мокрые игриво-приподнятые уголки своего кривящегося рта. — Если тебя правильно приласкать…
Да у нас тут сам Дьявол во плоти… Срочно требуется помощь экзорциста!
Многообещающе-томная хрипотца, с которой он произнес свою последнюю фразу, окончательно сломала, доломала, выломала ко всем чертям и без того нестабильно-шаткое самообладание Гермионы, от которого и до этого момента оставалось лишь ровным счетом ничего не значащее название. Она вдруг отчетливо ощутила, что тоже сходит с ума вслед за ним, вместе с ним, из-за него… Все из-за него! Из-за него Героиня Войны напрочь разучилась чувствовать что-то еще, кроме обнаженного стыда, оголенной обиды и неприкрытого горького сожаления за то, что стало с ней, доброй, честной, справедливой… Истинной гриффиндоркой, как Гарри, Рон, Джинни и остальные! Всего лишь несколько недель потребовалось озорничало лыбящемуся ей Сатане на то, чтобы осквернить, обесценить и обратить в невесомый пепельный прах ту, которой она так усердно стремилась стать на протяжении всех своих почти полных девятнадцати лет.
Что, нет желающих помочь мне в его изгнании? Ладно... Я сама. Все сама! Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas…
— Что такое, Грейнджер?.. — теперь уже не притворный и сильно искаженный исковерканно-изуродованной заботой голос мог бы явственно засвидетельствовать то, что, может… только может!.. где-то на самой глубинной-глубине его мизерно-черной пропащей душонки, он и в самом деле был слегка обеспокоен, скорее, даже напуган этим неожиданным душещипательным увлажнением столь редко плачущих темно-карих очей, но… когда лежащая на столе бледная ладонь ловко изловила быстро скатившуюся и упавшую с невыразительно-тусклого женского лица крохотную слезинку и тут же крепко сжалась вокруг нее в непреклонный кулак, стало вполне очевидным, что даже эта ничтожная соленая капелька, предательски вытекшая из с каждым мгновением все больше растрачивающей самообладание Старосты Девочек, теперь безраздельно-целиком принадлежит лишь ему одному. — Ты… Плачешь?..