— …что у тебя осталось, кроме твоей смазливой рожи?! Да ничего!!! Ты просто обертка, красивый фантик без конфетки!!!
— Грейнджер, умоляю, выслушай меня! С тобой вот-вот должно случиться что-то очень плохое!
— Мы-мы-мы-ы-ы-ы-ым-м-м-м-м!
Что-то, определенно, пошло не так… Уже во второй раз. Через считанные доли секунды после того, как его сдавленно-тихое страдальческое мычание, которое даже при самом благоприятном стечении обстоятельств, расслышал бы только равнодушно стоящий неподалеку книжный шкаф, Малфой понял, что не может говорить. Его непомерно разбухший неподатливый язык не просто приклеился к небу: он намертво сросся с ним, став неотъемлемой частью отечных мягких тканей. Еще через пару мгновений на него вдруг обрушилось шокирующе-запоздалое осознание того, что в дополнение к этому престранному новоявленному открытию, он не способен пошевелить… Ничем. С насильственно-напрочь лишенным дара речи пересохшим ртом все было довольно просто, понятно и даже прозаично — должно быть, использовалось что-то вроде тысячекратно усиленного снейповского «Обезъяза» (даже будучи в таком беспомощно-жалком состоянии он не усомнился в том, что наколдовавшая его ведьма знает куда более редкие, эффективные и опасные заклятия), тогда как изнеможенно-напряженное деревенеющее тело…
— …помычи мне еще там, интриган недоделанный! Лежи смирно и помалкивай! Ты уже на пиру наговорился…
… случится, но, видимо, не с тобой. А со мной… Богиня с дивана нехило так напутала. Видимо, это я умру сегодня. Не ты…
Малфой дернулся раз, другой, третий. Сначала настороженно-слабо, будто бы проверяя и оценивая свой катастрофически ограниченный двигательный потенциал, затем — сильнее, резче, отчаяннее. Или ему только так казалось?.. Вроде бы он даже начинал туманно-неотчетливо припоминать, как ныне стоящая к нему спиной надменно-напыщенная Грейнджер свирепо цедила «Инкарцеро» вскоре после того, как он послушным обезволенным мешком съехал вниз по едва не размозжившей ему чердак стене, да так и не поднялся после. Сковывающе-связывающие магические путы, в неразрывной крепости которых Драко как раз убеждался по десятому кругу подряд, плотно обвили слизеринца от похолодевше-онемевших стоп до самых, не имеющих абсолютно никакой возможности расправиться, плеч. Немногим ранее они за считанные секунды превратили его в надежно-зафиксированного и практически полностью обездвиженного пленника с покорно застывшими по швам распрямленными руками. Даже если в кармане порядком «обновленной» мантии по-прежнему покоилась бы впопыхах позабытая волшебная палочка, которая наверняка до сих пор бесхозно валялась в густой пылище коридорных закоулков, в текущих обстоятельствах он бы все равно не сумел до нее дотянуться, так что о самостоятельном освобождении из этого схожего по твердости с закаленной сталью веревочного кокона, какая юмористично-черная ирония, не могло быть и речи.
— …олицетворяешь собой все худшее, что есть во мне! Стоило только тебе появиться в моей жизни, как все сразу же покатилось вниз по наклонной…
Кажется, я случайно проглотил твою жвачку. Надеюсь, она больше тебе не нужна…
Оглушающе-раскатистый перезвон в почти ничего не слышащих ушах (из левого, кажется, легкими ритмичными толчками беспрестанно вытекало что-то очень теплое и вязкое), мешал сосредоточиться на происходящем. Непередаваемо-мучительные ощущения, которые он при этом испытывал, были чересчур-подозрительно похожи на то, как… Как если бы некто зачем-то вдавил в его все сильнее пульсирующую нестерпимо-дикой мозгоплавящей болью голову заведенный грейнджерский будильник и применил заклятие бесконечного умножения. Малфой уже даже не понимал, а только подсознательно-отдаленно догадывался, что так яростно выкрикивает ему расплывающийся, приближающийся и отступающий, раздваивающийся и вновь собирающийся воедино вожделенный женский силуэт, несколькими быстрыми и умелыми взмахами-росчерками виноградной лозы обрекший его на все это.