Откажись сейчас, Гермиона! Это твой последний шанс! Я непременно добьюсь того, чтобы тебя немедленно сняли с этого «дела», даже если ради этого мне придется навсегда уволиться из Хогвартса…
— Да, я смогу! С этим справлюсь только я! Больше никто! — вдруг с крайне непочтительным вызовом взвизгнула, почти что пролаяла Грейнджер, мгновенно и разительно переменившись в своем изможденно-болезненно выбеленном лице. В его столь резко исказившемся, деформировавшемся, будто бы многократно отраженном от какой-то злобно-карикатурной гримасы недоброжелательном выражении нельзя было прочесть решительно ничего, кроме, разве что, беспредельно-необъятного отчаяния и губоко-преглубоко затаенной детской, но смертельной обиды. Макгонагалл, наконец, выронившая перо и прекратившая марать бумагу своими чернильными закорючками в совершенно непредназначенных для этого местах, тут же приняла это на свой счет и, вполне возможно, что небезосновательно. — А что не так с моим состоянием?! Я просто… Не выспалась! Да! Не выспалась! Никак не могла заснуть на новом месте после переезда! Со мной все в полном порядке, а вы явно переоцениваете серьезность моего легкого недосыпа! — в тот самый истошно-пронзительный момент, когда Минерва с приоткрытым от наводящего немой ужас удивления ртом неотрывно смотрела на потерявшую всякое самообладание Гермиону, в действительности являющуюся слабеющим, но важно-незаменимым предпоследним звеном в безвыходно-длинной людской цепочке (начинающейся от самого Министра Кингсли и заканчивающейся непосредственно Малфоями), которое упрямо отказывалось ее разрывать-прерывать… Ей действительно показалось, что эта вынужденно рано повзрослевшая девочка, над светлой головой которой она когда-то самолично держала Распределяющую Шляпу, если еще и не знает всей той страшной правды, которую от нее так старательно пытаются скрыть, то уже о многом догадывается… — Отныне Малфой — моя ответственность! И я буду нести ее столько, сколько от меня потребуется! К тому же вряд ли найдутся желающие…
— Гм, надо же, а вот Поттер почему-то считает совсем иначе! Не далее, как вчера утром, сдается мне, сразу же после отбытия «Хогвартс-экспресса» с вокзала «Кингс-Кросс», он внезапно ворвался сюда прямо через личный камин директора и недвусмысленно дал нам понять, что детально посвящен во все подробности вашей не подлежащей огласке министерской миссии… — с ироничной издевкой проскрипел прежде хранивший полное молчание портрет профессора Снейпа, так эффектно и неожиданно вмешиваясь в их смехотворно-субординированный диалог, который они обе еще зачем-то пытались впихнуть в громко трещавшие по всем швам и местами даже лопнувшие рамки вежливо-дистанцированного общения, больше похожее на быстроосваиваемую новую (или хорошо забытую старую…) игру под названием «Директор Школы Чародейства Волшебства Хогвартс и Староста Девочек». — Судя по тому, что нам все-таки удалось разобрать из этих истеричных обвинительных воплей, он не в восторге от того, что вам приходится иметь дело с мистером Малфоем. По его же словам, директор Макгонагалл лично вынудила вас установить с ним близкие доверительные отношения, но вы действовали столь усердно, что несколько перестарались! — мотивы экс-зельевара оставались предельно ясными, по крайней мере, для даже не обернувшейся в его сторону Минервы. Они лежали практически на самой поверхности их ныне обоюдного запутанно-перепутанного клубка некровных уз: если Макгонагалл никогда не переставала проводить параллели с юной собой и молодой девушкой-гриффиндоркой, которая по возрасту вполне могла бы сгодиться ей в родные внучки, то бывший декан Слизерина даже после своей скоропостижной смерти продолжал с неуклонно-неотступным упорством следовать Непреложному обету, когда-то давно данному ныне остановившейся в Больничном крыле Нарциссе Малфой. Иными словами, каждый из них двоих, ведая то или нет, но продолжал защищать своих: — Это так, мисс Грейнджер? Или же вы можете добавить к этому что-нибудь еще?..