После окончания пиршества, когда все кое-как добрались до факультетской гостиной, все стало еще хуже. По крайней мере, для самой Джинни: полупустая башня Гриффиндора даже не стремилась заснуть в эту ночь и беспрестанно жужжала-гудела до самого, мать ее, утра. Младшекурсники наравне со старшими наотрез отказывались расходиться по своим комнатам, из-за чего неугомонно-безостановочные толки, споры и пересуды продолжались вплоть до, да и во время сборов на первый урок. Отовсюду непрерывно сыпались «экспертные» мнения: все без умолку, взахлеб, грубо, перебивая-затыкая друг друга, стремились как можно скорее прокомментировать увиденное и поделиться своими бесчисленными, зачастую противоречащими друг другу гипотезами чуть ли не научного уровня!
Самое тупое, нелепое и абсурдное предположение, дословно звучащее-пищащее как: «Говорю вам, они встречаются! Гермиона — девушка Малфоя, разве не очевидно?! Ах, как он на нее смотрит! Бли-и-и-и-ин! Запретная любовь! Золотая Девочка и Пожиратель Смерти! Как же красиво и романтично! Вот бы и мне так!..», было выдвинуто неисправимой истеричной идиоткой Ромильдой (ну, в самом деле, кто, будучи в мало-мальски здравом уме, вообще мог счесть привлекательным этого бледнорожего белобрысого вурдалака в тридесятом поколении?..) и…
Его фактически молниеносно смело порывистым шквалом возмущенных и оскорбленно-негодующих воплей мужской половины населения гриффиндорской гостиной, после чего первой сплетнице Хогвартса пришлось незамедлительно ретироваться наверх в женскую спальню и на всякий случай забаррикадироваться там до наступления рассвета. Разумеется, тогда никто не воспринял всерьез слова совершенно справедливо поднятой на смех и обиженно шмыгающей наверху Вейн. Почему?.. Да потому что все тут же уверовали в неоспоримо-опровержительную теорию, похожую на не нуждающуюся ни в каких доказательствах аксиому, предложенную самой Джинни, которой пришлось, особо не раздумывая, и без всяких колебаний солгать им по поводу… много чего. В первую очередь того, что все это санкционировано директором, а во вторую — того, что Героиня Войны всегда знает, что делает. Однако никто до сих пор так и не потрудился объяснить младшей Уизли, что именно она тогда увидела в коридоре мчащегося в школу «Хогвартс-экспресса», а также сегодня утром в Большом зале…
Я во что бы то ни стало перехвачу Гермиону сразу после Трансфигурации и любыми способами вытрясу из нее все! Что, как, зачем, почему и надолго ли! А также сразу предупрежу, что ребята потребовали первым делом выспросить у нее, не нужна ли многоуважаемой Старосте Девочек помощь гриффиндорских кулаков, которые всегда к ее услугам…
— Мистер Криви, если вы еще раз повернетесь, я запрещу вам принимать участие в отборочных испытаниях в команду по квиддичу!..
Тихо хмыкнув почти про себя, настороженно хмурящаяся Джинни оторвала свой ничего не видящий взгляд от желтовато-серого дешевого пергамента, который оставался по-прежнему нетронутым, и, более не в силах сопротивляться с каждой минутой все более явственным гнетуще-томительным предчувствиям чего-то очень плохого, максимально незаметно (или не очень…) для вновь рьяно отчитывающей бедного Денниса директора Макгонагалл… обернулась назад. Героиня Войны нашлась на том же месте, в спасительно-близкой парочке метров от открытых настежь двустворчатых дверей. В темном, почти лишенном окон кабинете, в извечно тусклом и недостаточно ярком освещении, обеспечиваемом десятком почти растаявших восковых свечей, она смотрелась, мягко говоря… мрачновато.
Нет, с ее одеждой, волосами и осанкой все было в полном порядке. Вот только это не отменяло того пугающе-вопиющего факта, что не проронившая ни единого словечка за весь день урок Гермиона подозрительно смахивала на залежавшуюся недельную покойницу, которую принарядили, накрасили, прицепили значок старосты и отправили прямиком на учебу: настолько противоестественно, искусственно и вымученно-фальшиво она выглядела…
Когда кто-то из особо навязчиво-любопытных гриффиндорцев в очередной раз безрезультатно пытался дозваться-достучаться до нее (измятые комья то и дело летящих в сторону ее парты бесчисленных записок уже успели сформировать приличную бумажную горку), Староста Девочек лишь еще старательнее и демонстративнее укрепляла непрошибаемо-твердую стену своего сплошного поголовного игнора, которой вполне успешно отгородилась от всего и вся еще в самом начале этой надолго затянувшейся трансфигурации. Лучшая ученица на курсе больше не задавала мудрено-каверзных вопросов досадливо закатывающим глаза преподавателям и не тянула нетерпеливо трясущуюся руку вверх в столь присущей ей и раздражающей многих манере, чтобы самой же дать на них верные ответы. Напротив, казалось, словно она не видит, не слышит и не воспринимает ничего, кроме того, что с упорно-утроенным рвением к непонятно каким знаниям строчила в собственных конспектах. Причем никакой твердой уверенности в том, что все это надиктовано временами задумчиво умолкающим профессором, не было. Впрочем, как и ни в чем другом…