Мы расстаемся.
* * *
Иссиня-черная беспросветная тьма вокруг, которая размеренно-монотонно плескалась по бокам с обеих сторон и поначалу казалась враждебной и отчужденно-холодной, медленно, но верно нагревалась. Прошло совсем немного(?) времени, а она уже успела обратиться в безмятежно-спокойную и бездонно-глубокую реку с неспешно устремленным вникуда течением. Эти грязно-мутные воды, которые внешне походили на разбавленный и выцветший деготь, были приятно мягкими и очень теплыми на ощупь. Замедленно-лениво текущий поток создавал обманчивую и захватывающую дух иллюзию непрерывного движения, но в действительности он оставался практически недвижимым. Безмерно хотелось окунуться в него с головой и достигнуть самого дна этого взбаламученного непроизвольными хаотичными движениями угольно-смольного киселя, сильно смахивающего на разжиженный блестящий бархат. Безропотно позволить ему свободно заливаться под плотно сомкнутые мечущиеся глаза, в лишенные обоняния ноздри и ничего не слышащие, кроме этих умиротворяюще-тихих периодических всплесков, уши и, наконец, как следует распробовать его немного горчащий землистый привкус у себя во рту.
Где я?.. И вообще кто это — я?..
Долгожданное упоительнейшее купание в собственном беспробудном забытье с каждой минутой многократно усиливало нарастающе-любопытное желание устремиться куда-то глубоко-глубоко вниз, но достичь этого все же почему-то никак не удавалось. Эта странно-непонятная сворачивающаяся и неуклонно уплотняющая вязкая субстанция оказывала все более выталкивающе-упругое сопротивление и удерживала безвольно расслабленное тело на своей нетвердой поверхности в строго горизонтальном положении. На очень скорое и крайне нежелательное прерывание этого мерного барахтанья указывал раздражающий крохотный огонек, с призывным упрямством мерцающий откуда-то с невидимого берега (если он, разумеется, вообще существовал…). До полноценно-высоченного башенного маяка его скудное периодическое сверкание явно не дотягивало, но, в конце концов, игнорировать это быстро и повсеместно распространяющееся мигающее сияние становилось все сложнее и сложнее. Непрерывно концентрирующиеся, расширяющиеся и становящиеся все более ослепительно-четкими пронзительные лучи нашпиговали своей резкой остротой то, что надсадно перезапускающийся мозг услужливо интерпретировал как «реку» для облегчения и упрощения восприятия действительности, превратив этот серебристо-черный водоток в насквозь продырявленное бесполезное решето.
Ее здесь нет... Надо выбираться отсюда…
Малфой, пока еще не в полной мере осознающий, что он сам и есть Малфой, далеко не сразу понял, что открыл свои замутненно-воспаленные глаза. Как и в будто бы нарочно измазанных маггловским суперклеем припухших веках, во всем его обессиленно-обмякшем теле ощущалась невыразимо приятная тяжесть. Все вокруг казалось ему настолько уютным, удобным, угодным до такой высочайшей степени, что он сделал бы все возможное для максимального продления этой безмятежной безтревожно-невозмутимой эйфории, которую слегка-слегка омрачала лишь почти незаметная тупая ноющая боль где-то в области затылка.
В абсолютно-подчистую опустошенной страждущей голове беспрепятственно дули-разгуливали непонятно откуда взявшиеся привольные ветра, запросто выносящие из нее любые полуосознанно-бессвязные и изворотливо ускользающие мысли, которые покидали его затуманенное обеспокоенное сознание, подобное вышеупомянутому решету, так же свободно и быстро, как и появлялись в нем. Казалось, что ни одна из них совершенно неспособна задержаться там надолго, однако вскоре выяснилось, что это не совсем так.