Надо все тщательно обдумать… Так, еще раз!.. Поезд. Зал. Коридоры. Старуха. Башня Старост. Почему… Почему никак не получается вспомнить, как вообще попал сюда? Что я делал прямо перед тем, как она шарахнула меня заклятием?.. Такое чувство, будто бы случилось что-то очень-очень важное… Хотя, какая уже на_уй разница? Важно только то, что было после…
Все дело было в том, что Гермиона исключительно по собственной почти что случайной неосведомленности кое-чего не учла в своем очередном архигениально-многоходовочном плане… Высокоразвитая окклюменция даже в отсутствии упорно-регулярных практик и по сей день исправно защищала неполноценно-дефектное сознание Малфоя от любых волшебных посягательств извне. «Обливиэйт» был одним из наиболее мощнейших и сложнейших в исполнении ментальных заклятий, и, хорошенько натренировавшись на своих родителях-магглах и случайно попавшими под раздачу Роули с Долоховым (а может и ком-то еще…), Грейнджер решила вновь воспользоваться своим испытанно-излюбленным рабочим методом. Однако на этот исторически-значимый раз никогда не сомневающаяся в исключительно-стопроцентной эффективности своего разящего наповал колдовства нечистокровная ведьма сама дала маху, да еще какого… Как же сильно тряслась белоснежная рука, когда неистово скачуще-прыгающий наконечник ее лозоподобной волшебной палочки, кое-как удерживающейся в норовящих разжаться пальчиках, косо-криво чертил по воздуху коряво-неправильную фигура так и не подействовавшего заклинания… Разумеется, вскоре после этого его в мельчайше-доскональных(?) подробностях перезаписанная восстановленная память, словно непрошено-незваная обнаглевшая гостья, заявилась к нему на порог прямо посреди ночи, в связи с чем Драко вспомнил, как ему самому убедительно казалось, абсолютно все. Как умер, как ожил, как спас Грейнджер от безотказно-надежного, а потому самого распространенного среди чародеев самоубийства, просто-напросто уболтав ее не делать этого…
— Экскуро!..
Ты мне тоже нравишься… Ты не трус… Все эти мои чувства к тебе…
Каждый взгляд, каждое прикосновение, каждое гребаное невыразимо-неописуемое важное и так не_бически нужное слово из этого их знаменательнейшего диалога… Его истинная подлинность и неподдельная достоверность не подвергалась никаким сомнениям, ибо никто не станет намеренно-нелогично обманывать перед тем, как применить Обливиэйт к тому, у кого осталось свернувшееся и распадающееся комкообразное желе вместо расплавленных мозгов!..
Во время этого несправедливо короткого и, кажется, впервые совершенно откровенно-честного предрассветного разговора Драко даже побил своеобразный рекорд, ни о чем ни разу тактически не умолчав и не лукавствуя ради потенциально-возможной будущей выгоды. Вместо того, чтобы закономерно-обоснованно разозлиться на Гермиону, он занялся тем, что менее чем за одну минуту с услужливо-фанатичным рвением выдумал для нее до_уялиард, надо сказать, не совсем безосновательных оправданий на любой вкус и цвет, столько-много, что можно было без проблем подбирать их в зависимости от настроения или погоды за окном. Она, конечно, что-то истошно верещала о каком-то там маггловском синдроме, но как это вообще касалось исконно-чистокровного волшебника?.. Кстати, стоило бы обвести первое сентября ярко выделяющимся кружочком в календаре, как памятно-увековеченную романтическую дату, чтобы ни в коем случае не забыть отметить ее в следующем году! В этот день случилось столько всего… Например, Драко, наконец, решился-осмелился-отважился вслух произнести категорически запрещенное слово на букву «л», а Грейнджер в ответ на это взяла и истерически рассмеялась ему прямо в лицо, но это уже не имело никакого значения, потому что хохотать ей оставалось недолго…
— Малфой?..
Когда бесшумно выровнявшаяся на перекошенных петлях дверь в ванную с преувеличенно-огромной осторожностью приоткрылась, и хрипящий слабо-тоненький голос едва различимо окликнул его по фамилии… Когда знакомая нездорово-худощавая, но до умопомутнения притягательная женская фигура ввалилась в комнату и, спотыкаясь-оступаясь, почти наугад добрела до измято-перемятой постели… Когда где-то совсем-совсем рядом позади него старая школьная кровать приглушенно скрипнула от почти неощутимой тяжести опустившегося на нее смехотворно-скромного веса, Драко нужно было во что бы то ни стало сделать только три вещи. Во-первых, мало-мальски правдоподобно сымитировать беспробудно-неподвижный сон только что едва не погибшего немощного болезного, во-вторых, удовлетворительно изобразить частичное забвенно-беспамятное неведение, и, наконец, в-третьих и наиболее важных, с гиперконцентрированной терпеливостью дождаться того вожделенно-желаемого благоприятного момента, когда неподъемный груз грейнджерской непосильной вины раздавит ее окончательно, и вот тогда…