И дальше безуспешно игнорировать очередное опасно-близкое соседство с Малфоем со всей доступным ей пока еще не совсем выдающимся притворско-актерским мастерством, больше попросту не представлялось возможным. Это было сложнее, чем предпринять архиубогую и заведомо провальную попытку убедить всех и вся, что у нее все под контролем в кабинете директора. Гораздо сложнее, чем каким-то Мерлиновым чудом за завтраком убедительно солгать прямо в лицо прозорливой до невероятия Нарциссе о том же самом. Гораздо-гораздо сложнее, чем высиживать бесконечно долгие и вяло тянущиеся часы под неослабевающе-пристальным прицелом десятков обращенных только на нее глаз, желающих как можно скорее узнать о том, о чем никто, кроме двоих, не должен был узнать. Гораздо-гораздо-гораздо сложнее, чем наспех черкануть коротенькое прощальное послание Рону, в котором сообщалась о том, что она вынуждена разорвать их отношения на неопределенный срок и без объяснения причин, после чего незаметно подкинуть его в открытую сумку Джинни при помощи старого доброго Вингардиум Левиоса…
— ЛевиОса, а не ЛевиосА!..
Прости и прощай, мой дорогой Рональд… Но уповаю на то, что только «до свидания». Мне нужно оградить тебя и всю твою семью от той, кем я становлюсь. Как минимум до тех пор, пока не возвращу Драко все то, что ему задолжала… С процентами…
— Проснись и пой, Малфой!.. — негромко просипела-пропела Гермиона, неискренне надеясь спрятать в собственных задушенных негодующе-малодушных хрипах свой безотчетный панический страх, но снова не особо преуспела. Конечно же, пронзительно-громкие перепуганные вопли, которые, должно быть, можно было услышать далеко-далеко за пределами Башни Старост, а также последующая черт-знает-скольки-кратная рвота крайне неблагоприятно сказались на состоянии и без того замученных голосовых связок, и это даже почти не стало для нее неожиданностью. — Который сейчас час?.. — однако она собиралась изуверски-безжалостно продолжать напрягать их хоть до неукротимого кровоизлияния в перевязанный тройным морским узлом желудок. Потому что нужно было продолжить этот непринужденно-обыденный утренний пока что монолог каким-нибудь ничего не значащим вопросом. Например, вполне уместно, но крайне неестественно справиться о времени суток, хотя, судя по яркому солнечному свету, немилосердно бьющему по сознательно старательно-плотно замурованным векам, было и без того ясно, что новое «завтра», вопреки всему, уже наступило… Причем для них обоих…
— Не знаю… Уже полдень, наверное. Ты так крепко спала, я не хотел тебя будить… — что ж, именно это Малфой и сделал, с высочайшей долей вероятности, сам того не подозревая. Его приглушенно-тихий шипящий хрип, который в связи с недостаточно быстрым восстановлением изрядно пострадавших дыхательных путей на какой-то ожидаемо-короткий период должен был стать его временным способом общения с окружающими, заставил молниеносно напрягшуюся гриффиндорку стыдливо-виновно поежиться. Одновременно с этим терпеливо-медленные пальцы, с аккуратной осторожностью и увлеченным упоением перебирающие непослушные кончики беспорядочно разметавшихся по подушке каштановых волос (от этих едва ощутимых мягких движений «крепко спящую» Гермиону периодически прошибало мощными электрическими разрядами вольт под двести двадцать, не меньше…), в одночасье куда-то исчезли. Должно быть, ее новоявленный сосед по койке с подозрительно-несвойственной ему поспешностью отдалился от нее, живехонько укладываясь обратно на свою половину кровати, практически к самой стене, и от этого вдруг сразу стало как-то… неуютно?.. — Как… Как ты себя чувствуешь, малы… Грейнджер?..
Его присутствие тяготит, его отсутствие — тоже?.. И еще неизвестно, что хуже… Хотя… Известно…
— Просто прекрасно!.. — надломленно-глухое дребезжание ее до сих пор еще полусонного голоса будто бы назло выдавало всю ту неуемную неуверенную робость, множащиеся смятенные сомнения, а также многократно преувеличенное и уже донельзя раздутое чувство вовеки неискупимой вины, которые она предпочла бы скрыть абсолютно любой ценой. Действительно, почему это он внезапно поинтересовался ее самочувствием этим своим тошнотворно-заботливым голосом, от которого тут же стало мутить еще сильнее?.. То есть она должна была вот так запросто поверить в то, что Малфой, прямо сейчас преспокойно-чинно лежащий с ней в одной постели, проснулся гораздо раньше, обнаружил ее беззащитно-беспомощно спящую в радиусе доступной досягаемости и… бережно укрыв согретым одеялком (как ему это вообще удалось, если она точно помнила, что ночью обессиленно упала рядом с ним на кровать поверх покрывала?!), стал смиренно-кротко дожидаться, пока она проснется?.. Откровенно говоря, вчера самая последняя туманно-расплывчатая осознанная мысль прощающейся с жизнью Гермионы была посвящена тому, что следующее пробуждение может состояться в самый разгар особо-жестокого и противо-вольного поругания ее девичьей чести, но… — А почему это ты спрашиваешь?..