Иногда мне кажется, что пора обогатить свой лексикон твоей дворовой бранью. Это очень помогло бы точнее выражать собственные мысли по поводу происходящего…
— Ночью… Мне показалось… Я слышал, как тебя тошнило…
Вполне мог. Потому как вчера поздним-поздним вечером он пришел в себя вот уже во впечатляюще-четвертый раз. Гермиона, как и всегда, когда дело касалось непосредственно Малфоя, испытывала по этому поводу адски мучительные противоречиво-смешанные чувства. С одной стороны, она была так невыразимо-безмерно рада тому, что он совсем скоро окончательно придет в себя, но, с другой, это неминуемо означало-знаменовало фактически безостановочное задавание бесчисленных и весьма резонно-правомерных вопросов о том, почему это ему вдруг ни с того, ни с сего стало так «х_рово» и «куда, мать твою» подевался малюсенький кусочек, исключительно по его же самоуверенно-пафосным словам, никогда не подводящей слизеринской памяти, на котором, как на расчетливо-предусмотрительно вырезанном фрагменте старой маггловской кинопленки, были отчетливо запечатлены все катастрофично-трагические события минувшего четверга. С третьей же стороны, ей ни оставалось ничего другого, кроме как чуть слышно сипло пробурчать нечто неубедительно-невразумительное вроде:
— Тебе это приснилось, Малфой. За меня не переживай. И вообще постарайся пока ни о чем особо не тревожиться, тебе это вредно…
— Сожалею, но рядом с тобой это невозможно.
А вот это уже был форменный… Э-м…Как выразился бы папа, не лишись он своей личности, дурдом на выезде. Значит, вместо того, чтобы с типичной цинично-подлой ни-во-что-не-верящей безбожностью воспользоваться сверхудачно сложившейся для него ситуацией и наконец-таки изнасиловать Старосту Девочек (даже после душещипательно-трогательных разубедительных слов Нарциссы Гермиона по-прежнему была уверена в том, что Драко все-таки мог это сделать, причем почти с самого начала времен их совместного проживания…), сочувственно-участливый Малфой вдруг всерьез обеспокоился ее текущим самочувствием и решил ненавязчиво подискутировать на эту животрепещущую тему.
По-прежнему лежащая в постели с закрытыми глазами Гермиона не смогла удержаться и порывисто-громко фыркнула, тем самым выразив свое крайне возмутительное-возмущение. Да, она была расстроена, почти что, Мерлин, разочарована тем, что этого все-таки не произошло!.. Ведь тогда это стало бы мнимой расплатой, фальшивым возмездием, непрямо-косвенной местью, которые могли бы отчасти искупить-загладить ее собственный несмываемый грех, и тогда возможно… В какой-то искаженно-извращенной мере они были бы квиты, и от этого ей стало бы чуть-чуть легче. Хоть на мгновение…
Представим, что я — Драко. То есть тот же Малфой, с которым мы вместе шли по коридору в Башню Старост до всего случившегося. И… Я прихожу в себя в совершенно незнакомом месте. Ничего толком не понимаю, у меня все болит, да еще и провалы в памяти. Что я сделаю в первую очередь? Помимо попытки трахнуть грязнокровку, разумеется… Конечно же, поинтересуюсь, где я и что со мной, но... Он не спрашивает! Ничего. Вообще. Хотя прежде исправно делал это всякий раз, как приходил в себя! Так почему же?..
— Малфой, скажи… Ты помнишь хоть что-нибудь из того, что случилось с тобой за последние два дня?.. Может… Может… Может… — Гермиона все-таки осмелилась разжать, казалось бы, намертво склеившиеся веки, и позволить тут же обильно заслезившимся от неимоверно-невыносимой рези воспаленным глазам, будто бы засыпанным килограммами грязного речного песка, мучительно сощуриться и, наконец, прозреть. То, что она обнаружила напротив себя, незамедлительно заставило ее глубочайше-сильно пожалеть об отсутствии у нее такого неутешительного медицинского диагноза, как полный амавроз, потому как Гермиона, вне всякого сомнения, предпочла бы неизлечимо-перманентную слепоту, чем еще хотя бы раз увидеть бледно-серые глаза Малфоя такими. Нездорово поблескивающими, странно-мутными, практически лишенными остатков радужек. Такими, что ей неожиданно-резко захотелось взять ту самую иголку от сломавшегося в ее голове граммофона и проткнуть хотя бы один из них, чтобы вся та непостижимая чуткость, необъяснимая чудовищная нежность и парадоксальная гротескная ласка вытекли наружу из стремительно и навсегда опустошающейся глазницы. — …хочешь узнать, как ты сюда попал?..