Подождите еще немного, мои дорогие… Я уже иду к вам!.. Вернее, еду…
— Мисс Грейнджер, если вы позволите, я хотел бы объясниться, чтобы между нами не осталось никакого недопонимания… У меня очень простая, скромная и, да что уж там, незавидная жизнь… В детстве я хотел стать великим колдомедиком, как Дайлис Дервент, но, попав сюда и погрязнув в рутине волшебной медицины, быстро простился с этой мечтой… — насквозь проржавевшее ветхо-древнее кресло быстро выехало в, вопреки ожиданиям, полубезлюдный больничный коридор и бодро покатилось по местами выщербленному неумолимым временем каменному полу. И, честно говоря, исключительно в целях профилактики собственного незапланированного «отключения» Гермиона предпочла бы терпеливо вслушиваться в мерзотно-отвратительнейший скрип двести лет как несмазанных колес, чем как-либо воспринимать монотонно-оправдательное гундение вышагивающего позади и подталкивающего передвижное кресло Сепсиса, но… — Я пытался учиться, честно, очень старался, но стажировки давались из рук вон плохо, и мало кто из целителей-наставников соглашался выписывать мне положительные рекомендации. Столько лет приходилось мириться с минимальным окладом и полным отсутствием перспектив… — …она не слишком-то надеялась выяснить хоть сколько-нибудь полезное для себя в этом самоотбеляющем сбивчивом мямленьи. Гермиона даже начинала терять суть сей тривиально-скучнейшей исповеди, когда утомленно-устало возвела закатываемые глаза к потолку и с большой неожиданностью для себя воочию убедилась в отсутствии его привычного оформления: переливающиеся хрустальные шары с негаснущими магическими свечами внутри, похожие на причудливые мыльные пузыри гигантских размеров, куда-то запропастились. Должно быть, опять и снова сказывался тот самый всюду распространившийся и уже почти ставшим привычным недостаток финансирования… Ну, или совсем недавно назначенное руководство больницы единогласно решило сделать уныло-невзрачную общую атмосферу, повсеместно царящую в послевоенном госпитале, еще более угнетающей и безрадостной. — Недавно моя мать сильно захворала, и моей урезанной зарплаты, большая часть которой уходила на лекарства для нее, перестало хватать. Мы еле-еле сводили концы с концами, а потом вдруг пришли они… Люди из Министерства. Они долго рассказывали про повышение и об обещанном денежном вознаграждении… — немногочисленные обезличенные больные и выздоравливающие, разодетые в аналогичные халаты, то и дело встречались им на пути и изредка одаряли их своими малозаинтересованными полупустыми взглядами, ведь со стороны взаправду казалось, что не в меру заботливо-обходительный врачеватель везет свою «дорогую сердцу» молоденькую пациенточку на какое-то очередное-бесконечное магическое обследование или лечебную процедуру. Искоса взирая из-под широких полов капюшона на то, сколь пугающе-страшно были изуродованы искалечены некоторые из них, Гермиона с неосознанной бессознательностью коснулась своего забинтованного колена и тихонько похлопала по нему, дополнительно убеждаясь и, наконец, внутренне громко возрадовавшись тому, что у него все-таки есть продолжение из нераздробленных костей и мало-помалу регенерирующей здоровой плоти. — Мне объявили, что я должен буду курировать восстановление памяти неких магглов. Прошу вас принять к сведению, что тогда их имен никто не называл! Соглашаясь на сделку, я и понятия не имел, кто это такие… Теперь министерские регулярно захаживают сюда, справляются, как у них дела… Вчера вот некая пожилая дама в остроконечной шляпе принесла им очень красивые цветы…
— Что ты сказал?! Какая дама?! — душе— и ушераздирающие женские крики, внезапно раздавшиеся из давно оставленной ими позади перевязочной, подоспели как раз вовремя для того, чтобы запросто перекрыть ее собственный ошеломленно-пронзительный и сраженно-шокированный визг, заставивший мгновенно всполошенно-взвившегося Сепсиса рывком наклониться к ней и крепко ухватить ее за вздрогнувшие плечи. Потому как, если бы он не успел этого сделать, то Гермиона бы непременно вывалилась из порывисто-резко остановившегося кресла прямо на пол. Несмотря на то, что ее мелко затрясшиеся руки с остервенело-диким усердием цеплялись за потрескавшуюся обивку подлокотников, а непослушно выгибающиеся ступни пытались самостоятельно удержаться на специально предназначенных для этого подножках, они все равно упрямо соскальзывали куда-то вниз, так, будто бы кто-то нарочно и потехи ради смазал их жирнющим машинным маслом и стал поджидать подходящего беспомощного калеку для своего беспринципно-бесчеловечного розыгрыша… — Ты сможешь подробно описать ее, Август?!