Временно-безвременно забывая не только о самообладании, но и о том, что вообще означает это слово, будто бы непроизнесенным Обливиэйтом моментально стирающееся и исчезающее из ее распадающихся на части воспоминаний, Гермиона непостижимым для себя и напрасно снующего где-то поблизости Сепсиса образом оказалась в их палате. Она очень хотела, так невыразимо-неописуемо хотела испытать столь надолго позабытые счастье, радость, восторг, возможно, даже иллюзорно-фальшивое облегчение от того, что оба ее родителя, по крайней мере, живы, во всяком случае физически, но… Вместо того, чтобы найти пустяково-слабое никудышное утешение в условно-положительном спектре, казалось бы, уготованных ей самой злодейски-ироничной судьбой эмоций, она ощутила лишь гнетуще-щемящую опустошенность на удивление просторного и намеренно чересчур благоустроенного больничного помещения. Возможно, виной тому стала типично-привычная и легкоузнавамемая повсеместная «медицинская» вонь, состоящая из явно передержанных затхлых и горьких травянистых настоек, полностью перекрывающая уже давно вырванные-вычеркнутые из обонятельной памяти запах род… Но был ли он вообще?..
А что, если он прав?.. А что, если это ничего не даст?.. А что, если я сделаю только хуже?..
— Мам?..
Это был бессознательно-инстинктивный тихий выдох, который, словно крохотная чирикающая пташка, сорвался с жалобно задрожавших девичьих губ и беспрепятственно запорхал по освещенной приглушенно-мягким оранжевым светом скупых предзакатных лучей комнате. Через считанные доли секунды этот полувозглас уселся на плечо женщине, пристально всматривающейся в единственное окно, глухо-наглухо замурованное массивной решеткой с частыми стальными прутьями, которая являлась строго обязательным декоративным элементом в любом «душевнобольном» крыле, будь то волшебный госпиталь или же маггловский. У стоящей возле стены пациентки, облаченной в точно такую же больничную робу, были густые и вьющиеся каштановые волосы. Почти такие же, как и у самой Гермионы, вот только от непозволительно-длительного пребывания под палящим австралийским солнцем, они сильно выгорели, став существенно светлее, чем у оцепенело-неподвижно заставшей в дверях девушки. А еще, помимо прочего, завидная шевелюра этой держащейся за подоконник дамы была гораздо послушнее и даже без применения узко-специализированных заклинаний миссис Малфой беспроблемно «укрощалась» при помощи неприметной серебристой заколки, когда-то давным-давно подаренной ей с детства боготворимой дочерью на День Матери. Она и сейчас невыразительно-тускло поблескивала среди копны непривычно-неестественно выцветших посветлевших локонов…
На что ты вообще рассчитывала, идиотка?!! Думала, что мам… Она… Увидит твое лицо, и оно вдруг покажется ей знакомым?! Ну, давай, вперед! Может, она даже спросит, не могли ли вы случайно пересечься в каком-нибудь супермаркете, куда они вместе с отцом ходят за продуктами! Их ведь уже начали открывать прямо посреди австралийских саванн?..
Та самая женщина, которая когда-то раньше была матерью некой Гермионы Грейнджер, боязливо вздрогнула и с почти панической торопливостью обернулась назад. Она действительно была внешне поразительно похожа на нее: точно такая же всегдашне аккуратно-опрятно уложенная прическа, точно такие же глубоко залегающие морщины на высоком лбу, приобретенные вследствие участившейся хмурой сосредоточенности, точно такие же плотно поджатые тонкие губы и неженственно-худощавая фигура, которые унаследовало ее единственное дитя… И глаза. Точное такие же насыщенно-зеленые, широко распахнутые и ярко горящие, по-прежнему самые красивые на свете, вот только… Совершенно опустошенно-чужие. Аналогично малоосмысленно-стеклянными, похожими на два блестящих искусственных изумруда, «приветливо» взирал на нее облупленный поломанный манекен, много лет подряд стерегущий вход в Больницу магических болезней и травм Святого Мунго. И эта неизвестная, точно так же, как и вышеупомянутая жутковато-зловещая пластиковая кукла, вызывала какой-то стихийный безотчетно-невольный страх, из-за которого непреодолимо хотелось безоглядно бежать отсюда до тех пор, пока правая нога не оторвется…
Ты не моя… Ты… Кто ты такая?! Где моя мамочка?!!