— Слава богу, я уже и не надеялась с вами увидеться! Мы так долго требовали встречи с адвокатом, но они постоянно отказывали нам!.. — смятенно-переполошенная самозванка, без спроса всецело завладевшая телом ее родной матери, испуганно всплеснула руками и нерешительно двинулась в сторону стоящей вплотную к противоположной стене кровати, спугнув никуда не подевавшуюся пернатую со своего встрепенувшегося плеча. Этот полуистерично дребезжащий и некрасиво утончившийся голос, зачем-то намеренно пониженный до едва различимого заговорщицкого шепота, тоже совершенно точно никак не мог принадлежать миссис Грейнджер. Впрочем, как и эта опасливо-мнительная и недоверчиво-картонная натянутая улыбка, которой она одарила распятую в дверях визитершу по ходу своего поспешно-торопливого следования. — Дорогой, смотри, они наконец-то прислали нам правозащитника! Скорее, проснись, ты спишь уже несколько дней подряд! — незнакомая ей женщина фактически подбежала-подлетела к пружинистой железной койке и принялась излишне энергично теребить-трясти «овощеподобно» лежащего на ней мужчину (очевидно, успевшего набрать пару-тройку лишних фунтов), который, будто бы устало отвернувшись от мрачно-серой действительности, являл собой то, что осталось от мистера Грейнджера… Того самого. Который «с самого начала не поддавался терапии»… Лица его было не видно, но даже лишь по слегка облысевшему русоволосому затылку можно было понять, что это папа. Точнее, па-па — ныне непроизносимо-запретное слово, состоящее из всего лишь двух сложно-невозможно выговариваемых слогов… — Пожалуйста, только вы можете нам помочь! Какие-то люди насильно удерживают нас здесь!
Что ж, кажется, они всерьез не намеревались вскакивать с этой застиранно-скомканной постели, чтобы заключить ее в свои крепкие объятия и развесело-громкими криками известить о том, что это был: «Сюрпри-и-и-и-и-и-з! Мы притворялись, чтобы тебя разыграть! Видела бы ты себя в зеркало сейчас!..», а Гермиона неожиданно для самой себя упустила тот погибельно-роковой момент, когда абсолютно вся ее предыдущая жизнь после получения пригласительного письма из Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс показалась ей сплошной бессмысленно-нелепой и карикатурно-парадоксальнейшей… ошибкой. Всего лишь бесталанной репетицией, измятым и выброшенным в мусорное ведро черновиком, плохо написанным предисловием для всего этого нескончаемого издевательски-сардонического кошмара. Последний неотрывно-пристально взирал на нее сквозь два этих невыразительно-бледно поблескивающих угасающей надеждой изумрудных стекла, которые преломляли, отражали и искажали абсолютно все ее «великие» дела-свершения-подвиги прошлого, отсчет которых начался еще с первого курса обучения, и в одночасье обнулили их в порядке строгой очередности. Ведь именно они, такие правильно-праведные, справедливо-истинные и необходимо-нужные, привели к такому… К тому, что она сотворила с ними. Отняла у собственных родителей самое дорогое из того, что у них было, вырвала, выдрала, выкорчевала саму себя из их беззащитно-широко распахнутых перед ней и беззаветно любящих сердец, заменив на неуемно-одержимый околонаучный интерес к среде обитания и повадкам кенгуру...
Это долгожданная расплата за все мои грехи. Провидение никогда не ошибается. Оно всегда знает, как наказать. Сильнее, жестче, больнее… Любого из нас. Только вот… карающим орудием в его руках я больше не буду. По крайней мере, для Малфоя... Малфоев… Пусть выбирает кого-то другого. Впрочем, оно уже успело… Но с Ульрихом я как-нибудь разберусь, если до этого дойдет…
Хотелось начать орать, трястись, плакать, выхватить волшебную палочку из кармана своей школьной мантии и выместить всю эту никак не унимающуюся выедающе-разъедающую нутро боль на безупречно прибранной палате, выжидательно мнущемся за ее спиной Сепсисе, на неудачно получившихся, будто бы распечатанных на некачественном и барахлящем маггловском принтере с почти израсходованным старым картриджем, копиях родителей, с оригиналами которых она, с высочайше-большой долей вероятности больше никогда уже не встретится… Но на это попросту не осталось никаких морально-физических сил, которые с безостановочным прогрессирующим рвением будто бы выкачивали из нее гигантским монстроподобным насосом и которых еле-еле хватало только на то, чтобы продолжать совершать новые несмело-редкие обреченные вдохи. А ведь когда-то взаправду казалось, что ей удастся расколдовать их самой… Теперь же она даже не собиралась пытаться. Ибо в случае трагедийно-драматической неудачи пришлось бы окончательно поверить в необратимость, непоправимость и бесповоротность случившегося с ними, а так… У нее хотя бы оставалось убого-ничтожное подобие обманчивой надежды, благодаря которому вполне уместно-своевременно можно было, наконец, призадуматься над тем, что солнце уже закатилось, и это означало… Пора. Давно пора было возвращаться назад, в Башню Старост, туда, где кое-кого из двоих ее вынужденно-подневольных обитателей еще можно было спасти... Наверное.