Симпатичная пухлая блондинка показательно-утомленно вздохнула, машинально перекладывая разложенные перед ней на столешнице километровые списки пациентов с одного места на другое, и вновь неодобрительно-искоса взглянула на эту крайне сомнительно-настораживающую парочку, которая безвылазно торчала здесь чуть ли не с самого полудня. Почтенно-статная дама неопределенного возраста с темной непрозрачной вуалью на лице и, судя по неуравновешенно-хамскому и неадекватно-наглому поведению, ее разбалованный отпрыск с натянутым чуть ли не до самого носа капюшоном маггловской кофты. Ей Мерлин, привет-ведьма совсем не понимала и не признавала этой новонавеянно-несуразной подростковой моды: вырядился во все черное, будто бы пришел не в госпиталь, а в похоронное бюро! А где же были глаза его матери, когда она воспитывала этого развязного грубияна? Конечно же, эта дама, нервно-судорожно комкающая носовой платок в своих известково-белых руках, несколько раз пыталась мягко-настойчивыми восклицаниями, наконец, одернуть его, когда он в очередной раз срывался с места и начинал иступленно-зацикленно мерить помещение широченными шагами, при этом громко и нецензурно рявкая на других посетителей, смеющих делать ему какие-то замечания на фоне своего дичайше обостряющегося головокружения, однако…
Это не слишком-то помогало. Он лишь озлобленно огрызался не только им, но и собственной матери в ответ, периодически бросая возмущенно-запальчивые фразы вроде «Надо было сначала сказать мне!» или «Это я должен был решать, говорить ей сейчас или потом!»… Но все же в наконец закономерно опустевшем под поздний вечер больничном вестибюле не осталось никого, кроме самой привет-ведьмы и этих двоих, которых она, к огромно-преглубочайшему сожалению, не имела права выпроводить, так как сидеть в зале ожидания можно было хоть до посинения или вплоть до трупного окоченения…
— Я знаю, что она все еще там! Впустите меня!.. — ну вот, опять. Совсем оборзевший юнец-наглец прервал свой внеочередной «круг почета» и снова угрожающе-низко повис над ее столом, чтобы ядовито прохрипеть то, что она, кажется, слышала уже с десяток раз за последние пару крайне неприятно и долго тянущихся трудовых часов. Вначале это в какой-то степени даже забавляло и разбавляло рутинную скуку злободневной больничной повседневности, но теперь привет-ведьма не могла прореагировать на это как-то иначе, кроме как равнодушно-вялым зевком и будто бы случайным кивком в сторону маленькой настенной самодельной наклейки с показушно-фальшивой и ровным счетом ничего не значащей надписью: «Объект находится под круглосуточной охраной Министерства Магии Великобритании», которую сама же и пришпандорила туда специально для таких вот случаев. Тем не менее она все же снизошла до того, чтобы с неохотной неприязненностью протянуть в покрытый несколькодневной щетиной бледно-острый подбородок нижеследующее:
— Молодой человек, в который раз вам говорю, приемные часы давно окончены! Приходите завтра!
На этот раз вместо того, чтобы в обессиленно-немой и еле сдерживаемой ярости «отвалиться» от ее рабочего места восвояси, он без колебаний и с какой-то непонятно-одержимой решимостью зашарился в складках своей маггловской мешковатой одежды, но тут вдруг дверь, ведущая из приемного покоя во внутренние помещения засыпающей лечебницы, нарочито медленно приоткрылась. Противно-мерзкий вьюноша так и замер с правой рукой в кармане, неотрывно-завороженно глядя на то, как через невысокий порожек перепрыгивает та самая болезная, причем с такими неимоверно-изуверскими усилиями и превозмоганием, будто бы это была пиковая точка высоченной горы. Между тем до сих пор сидящая на скамье женщина-мать, напротив, поднялась-подскочила с нее, словно ошпаренная, и в лихорадочно-поспешном темпе за считанные секунды пересекла весь холл только для того, чтобы точно так же неподвижно замереть подле сына.
Нескрываемо-удивленно хлопая удлиненными магией ресницами привет-ведьма с приоткрывшимся ртом пронаблюдала подлинную немую сцену, достойную общепризнанно-классического литературного произведения: все трое оцепенело-остолбеневшие, в течение нескольких томительных и протяженно-длительных мгновений молчаливо таращились друг на друга (ничьих глаз не было видно, но догадаться о том, куда именно они направлены, не составило никакого труда), и создавалось осязаемо-явственное ощущение того, что прямо сейчас между этой престранной троицей происходит скрыто-негласное общение. Будто бы они активно делились друг с другом чем-то невероятно сокровенно-важным не при помощи банально-устаревших слов, а посредством какой-то установленной между ними незримой связи, которую вполне можно было бы объяснить коллективно-дружным освоением столь редкого умения, как легилименция, на высочайшем уровне, но данная трактовка происходящего все же оставалась крайне маловероятной…