Так продолжалось до тех самых пор, пока ссутуленные девичьи плечики вдруг не задергались, а издевательски-предательское эхо не разнесло по всей округе самые первые невнятно-тихие отголоски стремительно нарастающих, уже ничем не сдерживаемых и по-младенчески безутешных рыданий, от которых тут же заплохело-подурнело даже самой, столько всего повидавшей, привет-ведьме, не говоря уже об кинувшейся навстречу к во всех отношениях «экзотичной» пациентке даме с вуалью. Впрочем, было совершенно неясно и решительно невозможно определить, кто из них сорвался с места первой, потому что эта таинственная дистрофичная особа, усердно подскакивая на левой ноге, тут же бросилась ей на шею. Через сотую долю секунды они стояли уже втроем: лишь немного замешкавшийся парень присоединился к ним, наперебой приглушенно шмыгающим носами, и заключил их обеих в настолько плотно-крепкие, возможно, и даже скорее всего, болезненные объятия, что костяшки его длинных пальцев, смыкающихся на беспрестанно вздрагивающих женских спинах, очень быстро побелели от перенапряжения.
— Вот и дождались… — практически беззвучно хмыкнула-констатировала пухлая блондинка, на всякий случай напуская на себя еще более раздраженно-недовольный вид и пряча потеплевший взгляд в неразгаданный газетный кроссворд из утреннего номера «Ежедневного Пророка», где торжественно сообщалось о долгожданном возвращении всеми обожаемо-почитаемой Героини Войны в Школу Чародейства и Волшебства Хогвартс, о котором, разумеется, написали бы и раньше, но спланированные жестокие убийства чистокровных волшебников временно сдвинули эту замечательную новость с первой полосы.
Глава 16
Наблюдать за замедленным вращением замысловатого калейдоскопа, чье неспешно-плавное движение под болезненно-плотно зажмуренными веками не прекращалось ни на секунду, было довольно забавно. Он состоял из неисчислимого множества заостренных разрозненно-фрагментарных осколков самых разных цветов, форм и размеров. Их безостановочная зацикленно-повторяющаяся круговерть никак не позволяла забыться даже на одно бессчастное мгновение. Уже начинало казаться, будто десятки и сотни этих зеркально-блестящих микроскопических частиц безысходно пытаются собраться в какой-то определенный цельный рисунок, но, даже несмотря на непреодолимо-сильное притяжение этих стеклянных крупинок друг к другу, по каким-то неведомым причинам упрямый калейдоскоп все никак не складывался. Более того, при очередной теперь уже вполне ожидаемой неудаче неверно скомбинированная многосоставная картинка неизменно раздваивалась, вновь и вновь рассыпаясь-раскалываясь на непарные и бессвязные части, чтобы все опять началось заново. И эта гребаная тотально-диссонансная двойственность отчетливо прослеживалась вообще во всем. Вот взять, например…
А все ведь так удачно складывалось!..
…родителей Грейнджер. С одной стороны, на данный тоскливо-мрачный для всех них без исключения момент именно они были самой главной ее болью, которая, в свою очередь, по умолчанию становилась его болью и ранила гораздо сильнее собственной. Нестерпимой, неослабевающей, непрерывной — такой, что ее было слишком много даже для них двоих. Прямо сейчас, неподвижно-тихо замерев на теперь уже совместной постели и бесцельно глядя в потолок широко закрытыми глазами, Малфой искал любые способы, чтобы, если и не унять до конца, что попросту не представлялось возможным, то хоть как-то облегчить ее, даже забрать всю целиком при необходимости, но…
Его мать была рядом, отец — в тюрьме, но до сих пор еще живой и никогда не забывающий о том, что где-то там на воле у него есть сын, тогда как у точно так же недвижимо застывшей на другой половине кровати Гермионы остались только малознакомые-незнакомцы, двинутые на австралийских зверюшках! Это… Даже нельзя было назвать смерти подобным. Это было много-гораздо хуже. Если бы эти двое всего лишь умерли, то можно было бы простенько, быстренько и с традиционно-положенными маггловскими почестями закопать их на каком-нибудь заброшенном кладбище простецов, и спустя пару-тройку лет от них остались бы лишь тепло-детские грейнджерские воспоминания, а не двое ходячих и говорящих условно-живых памятника, будто бы издевательски-иронично воздвигнутых в честь того, что сделала их безутешно, но беззвучно скорбящая… теперь уже не дочь.