Интересно, а когда мы поженимся, она все-таки снизойдет до того, чтобы позволить мне обращаться к ней по ее «священному доброму» имени? Может, даже научится выговаривать мое, наконец? А то так и будем до самой старости вести уморительные диалоги навроде:
— Прекрасно выглядишь, Малфой!
— Спасибо, Малфой, ты у меня тоже хоть куда!
Ага, конечно. Разбежался, мечтатель х_ев…
Наряду с этим, с одной стороны, правая нож… нога Гермионы серьезно пострадала. Драко, вопреки изрядно скручивающей пустой желудок тошноте от до сих пор проявляющихся последствий увеселительного первосентябрьского вечера и двух поспешно-скорополительных аппараций (ни к одной из которых он объективно физически не был готов) псевдомужественно осмотрел полученное ей ранение, когда матушка практически насильственно уложила брыкающуюся и сопротивляющуюся Героиню Войны в постель и принялась снимать засыхающие окровавленные бинты. Никто бы не счел эту травму такой уж кошмарно-ужасной, но она была не у кого-нибудь там, а у его крошки-Грейндж… Неотрывно глядя на то, как Нарцисса аккуратно перебинтовывает ощутимо распухшую и слегка покрасневшую ногу еле-еле храбрящейся пострадавшей, чтобы потом удалиться восвояси и оставить их двоих наедине до самого утра, Малфой раздумывал над тем, что это вовсе не трансгрессия поранила бесшумно всхлипывающую Гермиону, а его безнадежно-несостоятельная беспомощность и абсолютно-полная неспособность защитить ее от кого или чего бы то ни было, которыми он был словно помечен, заклеймен, однозначно, на_уй, проклят!.. Драко искренне не понимал, почему все и неизменно-всегда получалось так, что она постоянно страдала рядом с ним, но…
С другой стороны, ему не очень-то и хотелось, чтобы это прекращалось. По крайней мере, до, так сказать, определенной поры-времени. Ибо, наверное, так исторически-иронически сложилось, что, чем хуже становилось ей, тем лучше — ему. Когда б скинувшему капюшон Малфою, тоже, между прочим, едва-едва стоящему на негнущихся ногах, еще пос-част-ли-ви-лось с откровенным ликующе-победоносным видом пронести Героиню Войны (которая в тот приятно-памятный момент была больше похожа на сжавшийся дрожащий комочек, доверчиво прильнувший к нему и напуганно цепляющийся за его горделиво расправленные плечи…) на своих руках по длинным и ни разу не безлюдным коридорам Хогвартса?.. От Драко, разумеется, не укрылось, что Грейнджер усиленно отворачивалась от всех случайно-встречных зевак, которые даже на носках приподнимались, чтобы вглядеться в ее лицо, но это в почти полном объеме нивелировалось тем, что ей пришлось уткнуться аккурат ему в шею… От этих недавних волнующе-свежих воспоминаний кровь начала приглушенно-слабыми толчками вбухиваться куда-то в область паха, и Малфой вновь резко распахнул сонно слипающиеся глаза, чтобы посмотреть на другую половину кровати, к слову, не такой уж просторно-широкой, как сам он с неистовой старательностью заливал не далее, как сегодня утром.
Она подрочила мне через штаны, а чего добился ты, Поттер?.. Там… В этом проклятом лесу…
Оцепеневшая Грейнджер, заботливо укрытая им покрывалом, как и ожидалось, вытянулась рядом и упорно не подавала абсолютно никаких признаков жизни, помимо, разве что, едва-едва приподнимающегося на неслышно-коротких вдохах плеча. Однако, несмотря на это, Драко точно знал, что она до сих пор или уже не спит, а потому не мог отвести свой все более мутнеющий и заволакивающийся взор, плавно-неторопливо заскользивший по ее изящной тонкой шее, явственно проступающим и легкопросматриваемым позвонкам, по так сильно выпирающим хрупким лопаткам… Вообще-то, он почти совестливо запрещал себе думать о том, что немногим ранее случилось в этой самой постели между ними двумя, дольше трех-пяти-десяти секунд подряд. Ибо тогда он бы без всяких сомнений-колебаний взял бы ее прямо сейчас, несмотря на затухающе-меркнущие отголоски мысленных напоминаний о бинтах-крови-хромоте и заполонивший всю комнату неприятно-резкий запах бадьяна, но признаться себе в этом было кощунственно-слишком даже для Малфоя. Что же до, слава Салазару, совсем не подозревающей об этом Гермионы, то в данный момент ему меньше всего на свете хотелось предстать перед ней еще более конченным ублюдком, чем он являлся в действительности. В такие томительно-тягостные минуты он ощущал несусветно-безграничное ненавистное презрение к себе, боже-нет-опять своему поднимающемуся члену и какой-то нездорово-животной, беспрестанно усиливающейся и напрочь перехватывающей дыхание похоти, но, кажется, ровным счетом ничего не мог поделать ни с первым, ни со вторым, ни с третьим.