«Дядюшка Гарри»… Боже, бл_дь, какой сты-ы-ы-ыд… Но именно как-нибудь так они будут звать шрамоголового крестного, если Грейнджер соблаговолит назначить его таковым… Со мной всякое случалось, но такое я точно не переживу…
— Тебе не за что извиняться, Гарри. Ты ни в чем не виноват передо мной…
Молниеносно осатаневший похолодевший и взбешенно-рассвирепевший сконцентрированный взор тяжелым буром всверлился в каштановый затылок и моментально проделал невидимое сквозное отверстие в растрескавшемся черепе. Среди хитросплетения замысловато-заумных извилин обнажившегося перегретого гриффиндорского мозга и усеявших его остатков мелкой костной стружки Малфой надеялся воочию узреть скрывающиеся здесь сокровенно-затаенные и никому больше недоступные мысли, чтобы достать их наружу и прочесть, расшифровать и понять, почему, лежа в одной постели с ним, Грейнджер думала о Поттере!!! А что, если она представляла его на месте Драко этим утром?! А что, если… Он правда хотел начать доверять ей, но…Несколько раз громко лязгнув затрещавшими зубами и инстинктивно схватившись за грудь, с дико-ревностным горем пополам пытаясь удержать то, что прямо сейчас рвалось оттуда наружу, чтобы незамедлительно истребить-растерзать-уничтожить Поттера и оставить от него лишь мокрое место с поломанной дужкой от идиотических круглых очков, мелко затрясшийся Малфой сам еще не сообразил, что намеревается сделать и, тем не менее, медленно-тихо заикаясь пробормотал:
— Да… Ага… Это… Я. Это Пот… Г… ар… ри…
Как брат, значит, да?..
Он даже не до конца понимал, зачем так поступает. Просто с неимоверно-непосильным трудом выговорил заклято-презираемое и ежедневно как минимум троекратно проклинаемое имя, не принимая в свое предельно сосредоточенно-напряженное внимание и не осознавая в полной мере только что совершенно случайно представившуюся ему уникально-неповторимую возможность… Малфой по-прежнему пытался переубедить себя в так ясно-четко услышанном и упорно-исступленно твердил себе, что Грейнджер никак не могла принять его за Поттера, вне зависимости от того, в каком неутешительно-критическом состоянии пребывает, но… Стоило его вспотевшей онемевшей ладони с бесцеремонно-поспешной грубостью ощупать ее взмокший пылающе-раскаленный нахмурившийся лоб, как в одночасье стало очевидным, что на нем можно было запросто поджарить не только банально-избитую яичницу, но и без особых усилий приготовить полноценный многоблюдный завтрак для всего долбаного Хогвартса… Ей становилось хуже.
— Ответь мне! Только правду! Я похожа на Беллатрису Лестрейндж?! Мне так легко удается делать то, чего раньше мы трое никогда бы не совершили!.. — ее слезливо-отчаянные восклицания на несколько секунд воскресили перед одичало-полоумно вращающимися серыми глазами неяркий расплывчатый образ в данный момент даже неузнаваемой некрасивой женщины с выраженными садистскими наклонностями, потрепанными темными волосами и полубезумно-дикой ехидной улыбкой на противно кривящихся облезлых устах. Однако он тут же бесследно исчез, утонув в стремительно-резко закручивающимся и скручивающим все внутренности эмоциональном водовороте вполне понятного происхождения. — А вдруг я становлюсь ею? Такое бывает? Мне опять приснился тот самый сон, Гарри! Как тогда, в Норе… Как будто бы я снова лежу на полу в Мэноре и вижу саму себя ее глазами! А потом начинаю пытать… — Драко не слушал, не слышал и попросту не мог услышать ее сейчас. Да и к чему ему это было?.. Она всего-навсего без умолку бредила какими-то вздорно-несусветными кошмарами на основе своего удручающе-трагичного прошлого: ее лихорадочно-огненный жар вроде бы почти спал, но, по всей видимости, ненадолго и только для того, чтобы разгореться с новыми силами. Ему следовало бы очертя голову нестись за помощью к матушке и Помфри даже вопреки строго-строжному грейнджерскому запрету, но сначала… Малфой должен был узнать… Какими угодно способами… Даже если бы это навредило ей…
Я должен знать!..
— Что произошло между вам… нами… в лесу?.. Я что-то подзабыл… — наверное, пара-тройка лет его последующей заведомо пропаще-загубленной жизни ушли на то, чтобы собственный тошнотворно дребезжащий и ломающийся голос звучал спокойно, ровно, не устрашающе… Так, чтобы медлительно вытекающие из искореженного рта слоги складывались в слова, образовывали собой членораздельно-понятную людскую речь и совсем не были похожи на животно-низкий разъяренный рев. Это было троекратно слишком. Во-первых, он слишком хорошо помнил, что именно сказала Рыжая в поезде по пути сюда, ведь именно это было выщерблено-выдолблено у него на подкорке и вне зависимости от его воли сделалось увековеченным подобием перманентно-несмываемого наскального рисунка. Во-вторых, его всецело обуревали параноидально-мучительные околобезумные подозрения, которые не далее, как секунд десять назад, вновь толкнули его на зыбко-шаткую тонюсенькую грань подлинного маниакального психоза. В-третьих, Малфой подобрался слишком близко к столь ожесточенно-одержимо желаемой им разгадке и уже не мог отступить, даже если бы было, куда… — Это нечто важное, не так ли?.. Что-то… Очень личное?..