— Ничего у нас с Гарри не было, Малфой! Мы просто один раз потанцевали в палатке под песню по радио и все!..— утомленно-устало и на удивление беззапиночно отчеканила Гермиона, ни разу не поморщившись и не предпринимая никаких попыток спасти свои хлипкие обессиленные плечи, которые вполне могли бы превратиться в густое кровавое мессиво в запредельно стиснутых слизеринских руках, если бы те тотчас же не начали медленно-премедленнно разжиматься, заторможенно обмякать и неспешно сползать вниз к напряженным женским предплечьям и скрученным неподвижным кистям… Прошло сколько-то никем из них не подсчитанных молчаливых минут, прежде чем Малфой, наконец, выпустил их и изнуренно-грузно перекатился на свою половину кровати. Он впервые с начала этого мозговыносящего диалога глубоко вдохнул горчащий запах своего кратковременно-мнимого безграничного успокоения, все так же отдающего бадьяном, но уже с неощутимо-легчайшей примесью тлетворной двуличной гнильцы этой заранее не подготавливаемой и не совсем продуманной спонтанно-импровизационной «постельной» сцены, из-за которой его «навязчивая паранойя» всего лишь на несколько предрассветных часов сделалась надуманной и беспочвенной чепухой… — У тебя совесть вообще есть? До утра твои дурацкие расспросы разве не подождут? Ты же видишь, что я не в себе! Давай хоть немного поспим!..
Нестерпимый зуд болезненно-недоверчивого любопытства, скопившийся и колющийся где-то под беспокойно скребущими скомканную простыню ногтями, почти исчез. Драко пока еще не мог осмыслить то, что она ему сказала, но все равно вымученно-выстраданно улыбался вникуда, вслушиваясь в быстро выравнивающееся дыхание снисходительно хмыкнувшей и вновь демонстративно отвернувшейся к стене гриффиндорки. Перед его на этот раз широкого открытыми воспаленно-незрячими глазами вновь возник тот самый калейдоскоп, за которым он с внимательной заинтересованностью наблюдал до ее «откровения». Его существенно ускорившееся и идеально-упорядочившееся вращение неожиданно привело к тому, что бесчисленные мириады песчинкоподобных обломков цветастого стекла, будто бы заполучив всего лишь один, но, как оказалось, наиважнейший недостающий микроскопический фрагмент, в конечном итоге все-таки сумели с первого раза сформировать единую цельно-монолитную фреску, которая представляла собой…
Безукоризненно-безупречно и исключительно точно воспроизведенный по поврежденной Обливиэйтом памяти рисунок насыщенного темного цвета с зеленовато-золотистыми и точечными черными вкраплениями, являвшийся сильно замутненной радужкой Грейнджер. Малфой уже хотел было незамедлительно поделиться этим необычайно радостным открытием с ее правообладательницей, но окончательно провалился в мертвецки-тяжелый сон прежде, чем успел открыть рот.
* * *
Пятничное утро четвертого сентября началось для чрезвычайно сонного Драко с пятнадцати секунд осознания. В первую, сразу же после своего крайне неприятного пробуждения, он лихорадочно скомкал в кулак простынь на другой половине кровати, поняв, что Грейнджер нет в постели. Во вторую Малфой догадался, что его без всяких церемоний разбудили чересчур громкие, просто охренительно повышенные голоса, доносящиеся снизу из общей гостиной: один — грубый, разозленный, угрожающе-мужской, другой — звенящий, обороняющийся, панически-напуганный, принадлежащий ей. В третью Драко прочувствовал, что его сердце сжимается и замирает от нечеловеческого страха перед лицом мгновенно возникших наихудших опасений, а леденеющая рука автоматически выхватывает из-под подушки виноградную лозу, которая, какой-на_уй-ужас, все еще там! В четвертую он удивился тому, что каким-то поистине неведомым образом телепортировался из теплой кровати прямо к двери, в пятую — распахнул ее настолько резким рывком, что от нее при неимоверном ударе о стену отлетели мелкие щепки, в шестую и седьмую — преодолел винтовую лестницу в два немыслимых прыжка и замер у ее подножия, как вкопанный. В восьмую Малфой догнал, что над часто дышащей, словно загнанный зверек, Гермионой, стоящей спиной к нему и вскинувшей обе руки в примирительном жесте, нависает опасно разъяренный никогда-еще-его-таким-не-видел Уизли. В девятую Драко благодаря явственной вони дешевого пойла уловил, что Вислый ужрат в хламину. В десятую он смекнул, что заплывшие глазки пьянющего свинопаса вдруг перестали сверлить его девушку и прямо в этот момент таращатся на него, несколько мгновений назад впопыхах вылетевшего из той же комнаты, что и Грейнджер, в расстегнутой пижаме и с ее нацеленной прямо в рыжую башку палочкой в вытянутой вперед руке. В одиннадцатую для него стало совершенно очевидным, что в шарах, до краев залитых огневиски, начинает плескаться понимание всего вышеперечисленного. В двенадцатую Малфой отчетливо ощутил, что левый уголок его рта начинает растягивать губы в триумфальной ухмылочке, которую он так давно мечтал продемонстрировать нищеброду при схожих обстоятельствах. В тринадцатую он, приоткрыв рот от недоумевающего о_уения, не допер, почему это взлохмаченная больше обычного прелестная головка умолкнувшей на полуслове Гермионы вдруг ни с того, ни с сего неестественно-резко мотнулась вбок. В четырнадцатую Малфой, все еще застывший беспомощно-слишком-далеко, как завороженный пронаблюдал за тем, как от этого неожиданного порыва ее скромный вес переносится на раненую ногу, и та, будучи не в силах удерживать его в одиночку, предательски подгибается, обрекая хрупкое тело на далеко не самое безопасное и безболезненное падение на жесткий пол гостиной Башни Старост. В пятнадцатую Драко внезапно и с запредельной ясностью узрел причинно-следственную связь, а дальше уже фактически не осознавал ничего из происходящего вокруг, потому что на его моментально налившиеся кровью заспанные глаза, как любила иногда подкалывать его Грейнджер, «опустились шторки»…