Нет, Малфой ничего не сможет ей дать, кроме своего начищенного смазливого рыла… Это просто абсурд… Это… Дуреха… Ты такая дуреха, Гермиона!.. Я тоже люблю тебя. Не уверен, что можно любить еще сильнее... Не так, как ты меня. Но и не так, как Рон тебя. Не так, как я Джинни. По-другому... Не знаю, как... Не знаю!!! Я совсем запутался…
Поттер мог поклясться чем угодно, что услышал и продолжал слышать музыку. Ту самую пронзительно-меланхоличную мелодию, преисполненную светлой грустью и ностальгической печалью, которая однажды нарушила напряженно-звенящую тишину малоосвещенной брезентовой палатки, скрытой в густой чащобе заснувшего леса. Как и тогда, только они вдвоем, не осталось больше никого, кроме двух отчаянно-напуганно жмущихся друг к другу в танце людей, устроивших этот безрадостный «пир во время чумы», но по-прежнему готовых жертвовать собой ради других и спасать тех, кто отвернулся от них… Когда песня резко оборвалась на полуноте из-за так невовремя умолкнувшего волшебного радио, Гермиона галопом унеслась в непроглядную темноту холодной зимней ночи, чтобы через полчаса вернуться назад и невозмутимо-усиленно вести себя так, будто бы ничего не произошло. Однако на этот раз она почему-то даже не попыталась отвернуться, отстраниться или как-то еще закрыться от всего того, что Гарри теперь пытался ей выразить-доказать, поэтому…
Это не он, а минорно-мечтательная чарующая музыка сократила и без того отсутствующее расстояние между их неотвратимо тянущимися друг к другу телами, заставила его приподнять голову и обхватить мелко трясущимися взмокшими ладонями безэмоционально застывшее женское лицо, так красиво обрамленное вьющимися каштановыми локонами, и пододвинуться к нему умопомрачительно-непозволительно близко. То, что больше не помнящий себя Поттер собирался сделать, нельзя было понять даже ее феноменально-экстраординарным разумом… Это можно было лишь отчасти ощутить в одном мимолетно-невесомом прикосновении: абсолютно всю его безусловную платоническую любовь и безоговорочную неплотски-духовную преданность… Гермиона, кажется, попыталась что-то сказать ему, но его запотевшие круглые очки уже съехали вниз по переносице и дотронулись до тускнеющей фарфоровой кожи, потому что Гарри уже прильнул к ее все еще что-то говорящим, но тут же остановившимся устам, уже попробовал неописуемый вкус этих плотно сжатых прохладно-сухих и шершавых губ, уже…
— Грейнджер, твой ручной крестоносец мне, походу, нос сломал! Живо выходи и сделай что-нибудь с этим!!!
— Я тебе сейчас еще что-нибудь сломаю, гадюка слизеринская!!! — оглушительно гаркнул Поттер, едва заслышав этот мерзко-гнусавый и крайне нетерпеливо-требовательный вой, внезапно раздавшийся прямо из-под двери ванной. Он ознаменовал собой судорожно-резкое окончание их маленькой «музыкальной» паузы: Гарри, подчиняясь внеочередному бесконтрольно-импульсивному порыву (на этот раз — противоположному…) отшатнулся назад, больно ударившись затылком о завибрировавшую столешницу, в то время как боязливо вздрогнувшая Гермиона тоже отпрянула обратно к кровати. Совершенно не стоило того, ведь из-за столь предусмотрительно-осмотрительно поставленных «заглушек» Пожиратель никак не мог их услышать. Сконфуженно-обескураженно уронив глаза на пол и безотчетно потирая здорово ушибленный загривок, Поттер задумался над тем, как справиться с накатывающим и охватывающим его гневом, который совсем нельзя было назвать непредвзято-праведным. Он злился на себя, на Малфоя, на Рона, на… Что он наделал?!
— Гарри, прошу, у нас очень мало времени! Только ты можешь помочь мне, я больше никому не могу доверять!.. — ее нервически-панически сдавленный шепот сделал только хуже. Нужно было сказать ей, как-то убедить ее в том, что это… Совсем не то, что она могла вообразить. Гарри даже не помышлял о том, чтобы поцеловать ее, нет! И даже думать не смел распускать свой язык, на самом кончике которого все еще индевел неявственный привкус ее леденяще-морозных уст. Он просто наклонился к ней, чтобы… Но, кажется, Гермиона даже не была удивлена, возмущена или смущена произошедшим. Ни капельки. Она торопливо одернула штанину, одним быстрым движением пригладила слегка растрепавшуюся шевелюру и, сделав титанически-превозмогающее усилие, самостоятельно уселась обратно на постель, вцепившись руками в свои выступающие острые коленки. С каждой секундой ее «приукрашенное» волшебством лицо становилось все более сосредоточенно-собранным и зловеще-спокойным. — Мне надо многое тебе рассказать, поэтому выслушай меня очень внимательно и не перебивай!