Draco dormiens nunquam titillandus…
Несколько нарочито-неторопливых шажков, сопровождающихся уже практически неразличимым прихрамыванием на правую ногу, и Она тоже оказалась внутри, прямо напротив него. Привычно-ворчливо скрипнувшая деревянная дверь, наконец, притворилась за ними, и мир в одночасье скомкался-сузился до неприлично тесных размеров вышеупомянутой туалетной кабинки, будто бы оторванной, отрезанной, изолированной от всех и всего остального-иного. Она на несколько мимолетных мгновений беспечно прикрыла утомленные многодневной бессонницей глаза, позволяя изрядно пьяняще-манящему запаху разгоряченного измывающе-томительным ожиданием мужского тела до краев заполнить свои небольшие легкие на несмелом поверхностном вдохе, при этом четко-явственно ощущая мельчайшие колебания удушающего их обоих воздуха в непосредственной близости от себя. Они создавались не только неугомонно-беспокойными руками, прямо сейчас как раз смиренно занимающими уготованно-положенное им место по бокам от ее неуклонно расслабляющегося и рассредоточивающегося пергаментного лица, но и опаляюще-влажным дыханием, которое порывисто-резкими рваными выдохами вылетало из широко распахнутой и наполненной закипающей слюной пасти огнедышащего дракона. Он неотвратимо нависал над ней, практически касаясь ее накаляющегося темени и упираясь в хлипко-шаткую стенку с такой силой, что казалось, будто бы давно отслужившая свое рассохшаяся древесина может запросто треснуть где-то позади нее, из-за чего Она еще ниже опустила пристыженно дрогнувший подбородок, не слишком успешно делая вид, что боится именно этого, а не того, что, стоило ей хоть чуть-чуть приподнять свою голову, как… Ее истонченно-восковая кожа непременно расплавилась бы, в первую очередь обугливаясь на почти совсем пожелтевше-выцветшем участке щеки, хранящей на себе исчезающий отпечаток последнего прикосновения некогда, как ей самой ранее казалось, всем сердцем любимого Рональ…
— Ты устала, милая моя?..
Теплый кончик практически полностью зажившего сломанного носа, безукоризненно-безупречно восстановленной форме которого так и не сумел навредить даже карающе-увесистый гриффиндорский кулак, с мягкой осторожностью потерся об ее практически обескровленный лоб. Нисколечки не удивляло то, что у лишенной кожистых крыльев рептилии имеется нос, или то, что она умеет изъясняться на человеческом языке: чутко-участливый низкий голос (фонивший настолько сильно, что, будь у кого-нибудь в радиусе сотни километров от Хогвартса забота-и-внимание-метр, он бы немедленно зашкалил и взорвался, в лучшем случае оставив ни о чем не подозревающего бедолагу безруким калекой), теплой и вязкой патокой процедился в ее ничем не защищенные навостренно-внимающие аккуратные уши. Таким образом, даже не имея при себе переводчика с драконьего на разговорный английский, Она тут же снова перевела для себя: «Только зацени, какой я распрекрасный! Даже будучи в таком состоянии все замечаю, потому что думаю и о тебе тоже! И я далеко не самый последний эгоист на этой гребаной планете, вовсе нет!..». О, Мерлин… Конечно же, Она устала! Непостижимо, запредельно, бесконечно... Так, что впору было замертво упасть прямо здесь, но… Вся пугающе-устрашающая суть была вовсе не в этом, а в том, что никто, повторимся, НИКТО, кроме него одного в этой безразмерно-гигантской вселенной не задавал ей подобных вопросов на протяжении очень много-долгих лет. Потому что им, наверное, было извечно некогда или вовсе все равно, как и что она. Ему, вполне возможно, тоже, но ей и вправду было достаточно и того, что Он просто спрашивал. Или завидно-постоянно утверждал каждый долбаный день…