— Почему ты опять так легко оделась?! Простудиться хочешь?!
— Срать мне на все твои «не хочу», быстро ешь давай!
— Тяжелое (а набитая учебниками сумка относилась именно к этой категории…) не поднимай, сколько раз еще повторить?!
— Нах_р первый урок! Я знаю, что ты почти не спала! Пойдем ко второму…
— На патрулирование одна не попрешься, даже не обсуждается!
Вместо ответа Она, намеренно не раскрывая своих странно подрагивающих сомкнутых век, потянулась обеими похолодевше-застуженными ладонями вверх, чтобы неуверенно дотронуться до почти воспламенившейся неестественно светлой кожи, предусмотрительно оголенной полным отсутствием впопыхах скинутой куда-то прямо на грязный пол белоснежной рубашки. Ей хотелось в очередной раз обжечься об его вздрогнувшую разгоряченную грудь, от которой, судя по фантастически высокой температуре, в соответствии с основополагающе-непреложными законами физики должен был исходить пар, но тот почему-то до сих пор отсутствовал… Этот оплавляюще-помутняющий заточенный гриффиндорский разум нестерпимый жар, от которого мясо должно было беспрепятственно отставать от костей — он согревал ее. Проникал внутрь куда-то через раскрывающиеся навстречу ему поры на самых кончиках деревенеющих пальцев, которые неторопливо очерчивали каждую напрягающуюся и замирающую мышцу на мгновенно подбирающемся подтянутом животе по пути своего синхронно-нисходящего следования. Конечно же, это не могло продлиться вечно: не успели маленькие теплеющие ладони достигнуть грубой ткани его брюк, как Он вновь нервически-шумно выдохнул в ее растрепанно-дыбящиеся каштановые волосы и подался вперед, скорее всего, совершенно неосознанно вдавливая хрупкий девичий хребет в угрожающе затрещавшую стенку кабинки и чертовски-плотно прижимаясь пахом к ее сильно выпирающей тазовой кости, которую не смогла «сгладить» даже утолщенная материя отреставрированной Нарциссой школьной мантии.
История магии совсем скоро начнется, поэтому сильно затягивать не станем. У меня есть все основания скромно полагать, что ты не будешь против…
Наконец распахнувшиеся глаза с подозрительно-нездорово расширенными зрачками, перекрывающими темно-карие радужки, с почти аномальным интересом воззрились на слегка отстранившееся от них бледное мужское лицо с давно проступившими и теперь уже так хорошо знакомыми ей умопомрачительно-контрастными «румяными» пятнами. Она невольно стремилась подметить и запечатлеть в своей исключительно-уникальной, чуть ли не фотографической визуальной памяти абсолютно все. Эти крошечные капли пота, неустанно проступающие на все сильнее хмурящемся от возбужденно-мучительного перенапряжения правильном лбу. Эти притягательно-трепещущие, наполняющиеся чистейшей аристократической и, как совсем недавно выяснилось, приторно-сладкой волшебной кровью губы, которым в последний раз позволяла себя целовать еще перед выходом из спальни Старосты Девочек. Эту ненормально-часто взлетающую и падающую широкую грудную клетку (наверное, стоило бы прямо сейчас прерваться и срочно позвать на помощь мадам Помфри, пока кто-нибудь не скончался-таки от этого намеренно провоцируемого сердечного приступа). Эти едва ли не боязливо дрожащие белесые ресницы, опущенные вниз, туда же, куда был направлен его очарованно-зачарованный взгляд, отслеживающий абсолютно каждое движение двух миниатюрных женских рук, убивающе-медленно оттягивающих резинку трусов, потому что возиться с заблаговременно-предусмотрительно расстегнутой ширинкой и приспущенными штанами не было нужды — Он сделал это за нее, пока подверженные поистине сумасшедшему тремору пальцы все еще слушались его…
— Сжалься, прошу… Я не хочу до того, как ты… Прикоснешься ко мне…
Она инстинктивно дернулась назад от желанно-приятной волны, молниеносной рябью прокатившейся по всему ее встрепенувшемуся телу и затронувшей, кажется, абсолютно все работоспособные нервные окончания. Наконец-то!.. Она думала, что уже не дождется! Ей так невыразимо-безбожно нравились эти его жалостливо-трогательные тихие мольбы, больше похожие на крайне неразборчивое страдальческое мычание! Сказать по правде, Она их по совершенно необъяснимым причинам обожала, а Он, по всей видимости, был прекрасно осведомлен об этом… Стоило ему только попросить о чем-то подобном, как ее и без того чересчур поспешно бьющееся исстрадавшееся сердце сначала сладостно замирало, а затем начинало стучать гораздо-гораздо быстрее. От чего-то такого, что вкупе с его опасно-близким полуобнаженным присутствием, заставляло ее бездумно закусывать, да, что там, почти прокусывать свою кровоточащую нижнюю губу, безуспешно стараясь сделать это так, чтобы Он не заметил, но… Замечал. Замечал и, должно быть, блудливо-бесстыже пользовался этим, с неосознанной осознанностью подыгрывая ей и начиная беспомощно вымаливать у нее что-то с удесятеренным усердием. Она попросту не прислушивалась к этим озвученно-неозвученным еретическим молитвам, потому как в такие, повторяющиеся по несколько раз на дню, моменты всецело отдавалась какому-то извращенно-неправильному удовольствию. Застыть и не шевелиться. До тех самых пор, пока не насчитает его десятый по счету безысходно-судорожный выжидательный глоток, и только потом…