Она разрешила самой себе, будто бы в первый раз, ощутить эту неистово-бешеную пульсацию в своей завибрировавшей правой ладони. Провести бархатно-шелковыми подушечками едва-едва подрагивающих пальцев по колом стоящему нечто и нарочно легонько подразнить ими распухшую скользкую головку, чтобы с этим драконоподобным химеричным созданием, до сих пор еще неизвестным развитому магическому миру, снова начало твориться что-то странно-страшное. Чтобы короткие ногти этих неугомонных рук-лап в полном озверело-безумном остервенении принялись скрести-обдирать жалкие остатки облупившейся от времени зеленой краски прямо возле ее совершенно бесцветно-незаметно алеющего лица, пока Она продолжит скрытно любоваться его непостижимой, фантасмагорической, нереалистичной красотой, которая безжалостно терзала, нет, изничтожала ее прямо сейчас. Когда платиноволосая голова в долгожданно-изможденном наслаждении безвольно откинулась назад, ей неожиданно показалось, что сдерживаться дальше вряд ли удастся. Нет, не ему. Ей… Ничто и, тем более, никто не мешал ей слепо подчиниться своему практически неконтролируемому желанию степенно опуститься вниз, раскрыть свой маленький, искривляемый постыдно-роковым влечением рот, ощутить эту обжигающе-каменную твердость внутри и, наконец, распробовать развратно сочащийся из нее вкус только для того, чтобы убедиться в его нестерпимо-терпкой горькости. И, пожалуй, единственной причиной, по которой Она до сих пор не сделала этого, был и оставался…
Если бы ты только видел меня сейчас, Гарри…
— Смерти-моей-хочешь… Убиваешь-меня…
Только тогда, когда Она со всей своей замутненно-испачканной неясностью рассудка, на которую еще была способна, осознала, что еще всего лишь одно короткое мгновение, и тончайшая прозрачно-призрачная грань, отделяющая их обоих от абсолютнейшего помешательства, может навсегда исчезнуть … Только тогда ее непослушно-неподатливые пальцы, должно быть, давно покрывшиеся ожоговыми пузырями от уже не выделяющейся, а капающей с изнемогающе-нуждающегося конца смазки, сомкнулись в слабый застенчивый кулачок и одним одновременно плавно-резким движением соскользнули к самому основанию напряженно дергающегося члена. Надсадно-низкий горловой стон, незамедлительно последовавший вслед за этим, приятно-болезненной мигренозной эйфорией взорвался в оперативно отключающемся гибернируемом гриффиндорском мозгу. Кажется, Она даже больше не подозревала о существовании чего-то еще, кроме этой пылающе-влажной мужской плоти, так будоражаще-отчаянно пульсирующей в ее теперь уже мелко трясущейся руке, неуклонно наращивающей темп неритмичных возвратно-поступательных движений. Таких, которые «восторгали» его больше всего. То есть, проще говоря, вообще любых: неспешных, торопливых, жестких, нежных, сдавливающих или расслабленных… Он вроде бы даже не чувствовал особой разницы, ведь все, что было важно и нужно сейчас — это почти фанатическое повиновение чему-то живущему в них обоих и, несмотря на все происходящее, не ограничивающемуся одними лишь первобытно-животными низменными инстинктами, которые с попеременным успехом подавлялись, по крайней, мере, одним из них ввиду очень высокого IQ. Ей просто физически требовалось воодушевленно-упоенно водить своей насквозь промокшей ладошкой по подлинному средоточию всего его естества, а ему — чтобы она не останавливалась. Кожа к коже, гладкой, блестящей, упругой, под которой у каждого из них таилась яростно-дикая непреодолимая похоть, и физически осязаемая сила этого алчно-жаждущего притяжения была сравнима с околоземной гравитацией…