— Грейнджер-р-р-р-р!..
Она обреченно-горестно всхлипнула так, чтобы никто не услышал… Хотя конкретно в текущим обстоятельствах ей не пришлось прилагать для этого ровным счетом никаких усилий. На какие-то ничтожные доли мгновения абстрагируясь от чисто-звериного рычания, Она сразу же переключила внимание на неподъемно-тяжелые кисти, очень многообещающе свалившиеся-опустившиеся на содрогнувшиеся девичьи плечи и перепачкавшие ее школьную форму остатками настенной краски вперемешку с мелкой деревянной щепой. Это непредвиденно-вдруг случилось вопреки важнейшему и обоюдно-установленному ими, до сих пор нерушимому правилу, согласно которому временный непреложный запрет на распускание его рук под названием «от жестокого изнасилования греха подальше» накладывался до тех самых пор, пока то, что несколько минут назад началось в туалете Плаксы Миртл, где в стародавние времена трое закадычных друзей-гриффиндорцев впервые варили оборотное зелье, ожидаемо-благополучно не закончится. Смотреть на нее было можно, а вот трогать — нельзя (!), и Он превосходно знал-помнил об этом до того, как опять напрочь позабыл себя, опрометчиво доверившись своему не в меру пошло-извращенному и живописно-красочному воображению. О, Она представляла примерно то же самое… То же, что и Он, доведенный до незрячего экстазного блаженства, так безысходно-зацикленно вновь и вновь «рисовал» себе в непроглядной темноте своих болезненно-зажмуренных век, прикрытых намокшими прядями челки. Что ему больше не приходится обезнадеженно толкаться в ее еле-еле смыкающийся под таким варварски-чудовищным натиском кулак. Ему казалось, что Он в ней, прямо-вот-сейчас, двигается глубоко внутри, и опять опечаленно всхлипнувшему не-эксперту по части размеров мужских достоинств стало страшно вообразить, что сталось бы, окажись ЭТО там взаправду, причем с официальным приглашением или без. По неутешительно-пессимистичным прогнозам, он бы заполонил-заполнил ее всю без остатка и тогда…
— Т-т-т-т-ы трогала себя… П-жа-ста… Скажи, какая… Внутри…
Она искренне не понимала, каким образом этот огромный продолговатый кусок раскаленного докрасна железа с непонятно откуда взявшимися раздуто-взбухшими венами, продолжал удерживаться в ее прожженной до самых костей этим разнузданно-безудержным трением руке. Это сопровождалось прерывистым лихорадочно-пылким шепотом умирающего от стремительно прогрессирующего приступа удушья, что запоздало стало однозначно-очевидным подтверждением навязчивой крамольной мысли о том, что Он вот-вот кончит, которая тут же разъела ее собственную неудовлетворенно ноюще-зудящую промежность карбоновой кислотой. Увещевательно просящий о чем-то голос, такой невменяемо-сладострастный, безусловно-неправильный и радикально не вяжущийся своей убийственно-нежной трепетностью с тем, что его так быстро и легко дозревающая до ошеломляюще-безбашенного оргазма обнаженная головка беспрестанно врезалась в ее полуприкрытый намеренно задираемой вверх мантией живот, переполненный не какими-то чахло порхающими бабочками, а гигантскими гудящими шмелями-убийцами. Эти беспорядочно-хаотичные движения становились все более нерассчитанно-сбивчивыми, из-за чего на ее вжимаемых в трещаще-гнущееся дерево выступающих спинных позвонках почти наверняка начали проступать новые синяки, прямо поверх старых, еще в прошлые разы полученных от расшатанной их совместными усилиями стенки туалетной кабинки…
— Прости, но я не знаю, Малфой. И никто не знает!..
Ей правда было неописуемо-непередаваемо жаль, что у нее нет ответа на этот его вопрос. Зато имелся на другой, не менее архиважный и учащенно-бесконечно задаваемый десятками раз, причем дважды — только за сегодня, а они даже пообедать еще не успели!.. Похоже, что Она действительно раскрыла свой напрочь пересохший рот и приглушенно-тихо, словно стыдясь, произнесла это вслух, небывало прямо и беспрецедентно честно. И это… По всей видимости, что-то меняло, потому что Он вдруг остолбенел-замер в абсолютной неподвижности и в умалишенном исступлении уставился на нее так, как еще никогда раньше. Как на какое-то пробудившееся древнее божество, явившее свой «сверхпрекрасный» фетишизируемый лик одному-единственному рехнувшемуся на нем жрецу, и… Недоуменно-смятенная и совершенно не понимающая, зачем вообще это сделала, словно бывшая мисс «Я-Все-Сама-Могу!», вдруг обзаведшаяся личным помощником, Она все же вознамерилась собственноручно забить самый последний искривленно-ржавый гвоздь в крышку своего гроба. По всей видимости, не персонального, а двухместного. И, пока весь неподдельно-истинный смысл ею сказанного еще не был до конца им осознан, Она, набравшись вновь взыгравшей гриффиндорской смелости напоследок взглянуть в эти бесновато мерцающие нечеловеческие глаза, нетвердо привстала на цыпочки, отчего все еще не совсем выздоровевшая нога тут же отозвалась неприятной тянущей болью, и подалась вперед к нему, чтобы почти неслышно-беззвучно прошептать ему, всецело недвижимо-оцепеневшему, прямо на ухо всего лишь одно коротенькое слово. Точнее, имя.