Что конкретно из предельно простой и однозначной фразы «никогда не мешай мне заниматься» тебе непонятно, дурачина?..
— …с другой стороны, Роговолд Пришибленный так и не был признан реформатором. Его публично казнили за…
Драко без всякого спроса (по правде сказать, она уже начинала привыкать к этому и воспринимать как само собой разумеющееся, не возмущаясь даже внутренне…) «одолжил» у нее мелко исписанный, чтобы побольше влезло, пергамент с бесцеремонно оборвавшейся посередине предложения занимательнейшей лекцией, и желтоватый шершавый листочек так никогда и не узнал, почему несчастному Роговолду вообще как-то не особо везло по жизни. Перевернув его относительно чистой стороной кверху, Малфой опустил голову так, что эта удивительно подходящая к его заостренному лицу, но, должно быть, жутко неудобная платиновая челка опять упала прямо ему на глаза, и с явно преувеличенным усердием принялся что-то выцарапывать на нем своим узнаваемым каллиграфично-аккуратным почерком. Постепенно доводимая до кипения-каления Гермиона, прекрасно понимала, что эта ничуть, подчеркнем, ничуть не заинтересовавшая ее рукопись не будет иметь абсолютно никакого отношения к учебе в целом и Истории магии в частности, но все же украдкой проследила за короткими росчерками письменного магического пера…
Сильно болит, малышка?
Всего лишь три неказистых словечка, филигранно выведенных черными чернилами на некачественно-дешевом пергаментном полотне, которое они смогли себе позволить. Это мгновенно вогнало лучшую, но уже далеко не такую разумно-скромную ученицу Хогвартса в непроходимо-тотальный ступор. Повторно изучая безупречные буквы, уже успевшие слегка подсохнуть, Гермиона с нервно-напряженной сосредоточенностью рассуждала над тем, для чего это начинается и чем оно может закончиться. Во-первых, «солнышки», «зайчики», «золотки», «куколки», «принцессы» и прочие богомерзкие непотребства безостановочно сыпались на нее с самого ухода Гарри из Башни Старост, словно небезызвестные хлопья «из рекламы» в большущую миску с теплым молоком, из-за чего она уже вполне серьезно размышляла над тем, чтобы позволить Малфою обращаться к ней по имени, пусть даже при всех, лишь бы только это прекратилось. Во-вторых, он все-таки догадался… Несмотря на максимум титанических усилий, которые Гермиона прилагала для того, чтобы больше не прихрамывать хотя бы при непродолжительной ходьбе. Героине Войны не слишком-то нравилось демонстрировать посторонним окружающим свои не такие уж и малочисленные недостатки, и, тем более, безустанно множащиеся необоримые слабости. Но еще больше ей не нравились его постоянно-бесконечные попытки подхватить ее на руки, так что… Она как раз открывала рот, чтобы образцово-гневно изречь что-нибудь наподобие: «Все в порядке, пока я могу ходить, а теперь ОТ-ВА-ЛИ!», но…
Твой живот.
Он что, еще и издеваться надо мной смеет?!
Очередное бесхитростное и, на первый взгляд, совершенно безобидное словосочетание, заставило ее непроизвольно сглотнуть, яростно скрипнуть зубами и вынужденно захлопнуть глаза. Чтобы только не видеть само-внимание-Малфоя, в этот момент, очевидно, испытывающе-бдительно «считывающего» ее незамедлительно НЕ последовавшую реакцию на предельно напрягшемся гриффиндорском лице. Благо, он не имел абсолютно никакой возможности разглядеть на нем что-либо, кроме так тщательно отрепетированной равнодушно-нейтральной маски, появление которой было доведено практически до автоматизма. И, тем не менее, до того, как она успела почти своевременно оказаться на своем месте, ее нижняя губа, кажется, заметно дрогнула. Живот? Ее живот… Предательски-унизительно ныл с такой неодолимой силой, что порой Гермионе удавалось держать приличную осанку с довольно большим трудом. Иной раз ей хотелось свернуться калачиком, обнимая себя за прижатые к груди колени, и оставаться в таком паршиво-незавидном положении до тех пор, пока все эти позорные ощущения не исчезнут. Причем в последние дни — все чаще и чаще. Если совсем уж на чистоту, то Старосте Девочек пока никак не удавалось свыкнуться с этой крайне неприятной неудовлетворенно-неутоленной тяжестью. Было немного странным, что с не проходящими мигренями, периодической щемящей болью в ноге и всем-всем-всем остальным, без чего ее серые будни стали бы менее удручающе-понурыми, она ужилась гораздо быстрее и… После того как Гермиона мысленно послала этого-оборзевшего-слизеринского-урода, она нервно откашлялась и поклялась себе больше ни за что не смотреть в его сторону, по крайней мере, до конца этого долбаного урока, который, как по невидимо-тихому щелчку длинных и красивых, как у пианиста, пальцев, вдруг сделался куда более интересно-занятным, чем изначально. Однако совершенно непотребное конкретно в данный момент боковое зрение услужливо уловило то, что его быстропишущее перо снова пришло в движение…