Моя девственная непорочная Грейнджер. Вся мокрая. Течешь. Исходишь своей восхитительной смазкой. Не надо меня бояться. С твоей бесценной целкой ничего не случится. Свяжешь мне руки путами. Только мой язык. Никто не узнает!!!
Гермиона осмелела настолько, чтобы сделать несколько неглубоких поверхностных вдохов и болезненно зажмурить глаза, настороженно прислушиваясь к неприлично-сладкому трепыханию собственного вновь запустившегося сердца. Оно так отчаянно стучало и совсем невесело пританцовывало в узко-тесной клетке ее ребер, что казалось, будто бы там была организована нешуточная игра в пинг-понг. Потому что непочетное место в далеком прошлом знаменитой на весь Хогвартс фразы «Мой отец узнает об этом!» как-то совсем незаметно-плавно заняла новая, почти что кодовая. Никто и никогда не узнает. Староста Девочек не раз повторяла ее, только в малость ином контексте, но сама суть… Стоило бы привести пример для пущей наглядности! М-м-м… Никто и никогда не узнает, что они с Драко ночуют в одной постели. Никто и никогда не узнает, что вдали от чужих любопытных глаз гриффиндорка и слизеринец целуются до полного онемения губ, в то время как со стороны это, наверное, выглядело так, будто бы они всерьез намереваются сожрать друг друга. Никто и никогда не узнает, что поздними вечерами, предварительно самоотверженно взяв на себя тяжкий грех рукоблудия вместо него, она читает ему вслух первую попавшуюся книгу на сон грядущий, ибо кто-то очень сильно скучает по маггловскому телевизору. Никто и никогда не узнает, что Героиня Войны и дня не сможет прожить без очищающих заклятий, иначе ей придется ходить в намокшем нижнем белье. Никто. И никогда.
Может быть, он прав… Нам обоим это нужно… В таком случае имею ли я право препятствовать ему? Это ведь никак от меня не зависит… Я тут совершенно не причем! Это все Драко! Я…
Тебе же нравится, когда Пэнси смотрит, да? Хочешь, я сделаю это при ней? При всех! Я могу хоть прямо сейчас опуститься на колени перед тобой. Знаешь, что будет потом? Я раздвину твои ноги и вылижу тебя дочиста, Грейнджер! И все время буду смотреть в твои глаза, потому что тогда ты больше не сможешь отвернуться от меня!
Гермионе, которая с несвойственной ей рассеянностью забыла, что после вдохов надо еще и периодически выдыхать, вдруг непреодолимо захотелось, чтобы эти скачущие, написанные нетвердой рукой запойного алкоголика-эпилептика с болезнью Паркинсона строки стали последним, что она увидит в своей жизни. Истинная или уже нет, но все еще гриффиндорка даже была готова собственноручно выколоть себе глазные яблоки любыми подручными средствами, и она без промедления сделала бы это вот сию же секунду, но… Ее неистово пылающую промежность неожиданно обожгло сущим физиологическим безумием, которое бешено метнулось ниже, между до предела сомкнутых стройных бедер, моментально делая их очаровательно-распутно скользкими. В следующее мгновение Староста Девочек ощутила, как грязная маггловская кровь буйно-бурным потоком устремилась к ее почти полностью онемевшему лицу, которое каким-то Мерлиновым чудом по-прежнему оставалось почти спокойным. Гермиона не могла взглянуть на себя в зеркало (да и не хотела больше вообще никогда…), но точно знала, что прямо сейчас густо-густо краснеет от знойного обнаженно-неприкрытого стыда, припорошенного лишь слабой и неохотно накладываемой «магией красоты». И снова имелось только две новости: плохая заключалось в том, что Малфой сделал все это с ней, а очень плохая — совсем не было похоже на то, что она против, ибо ей хотелось, так невообразимо-растленно хотелось, чтобы он сделал все то, о чем написал…