— Никогда не суди других по убогому себе, Малфой! Если ты, выевший мне весь мозг, больной… — Гермиона буквально задыхалась от собственного вновь вспыхнувшего стыда, потрясенного недоумения и неуклонно нарастающего возмущения, но все равно с особо-хладнокровной тщательностью выцеживала это ему в ответ. Так, как будто это не она, беззаветно не помнящая себя, стремглав неслась вместе с ним по школьным закоулкам прямиком в Тайную комнату. Туда, где маленький самоотверженный Гарри спас Джинни и уничтожил частицу души Тома Реддла? Туда, где на холодном и склизком полу подземного каменного зала лежали останки древнего чудовища, единственной целью создания которого было тотальное уничтожение таких, как она? Туда, где они с Рональдом впервые решились открыть друг другу свои «возвышенные» чувства? Чтобы позволить Малфою… Как уж он там написал?.. Ах, да-а-а... Вылизать ее дочиста! Нет, должно быть, это была не она, а кто-то другая. Та, которая за полным неимением конструктивных контраргументов готова первой снизойти до обзывательств и беспомощно переводить стрелки. — …ублюдок, способен бесконечно думать только об этом, то это вовсе не означает, что все остальные тоже…
— Я запрещаю тебе общаться с ним.
Вдруг. Сказал, как отрезал. Отчетливо. Почти членораздельно. Пугающе-сдержанно и сверхъестественно-невозмутимо. Таким ровно-размеренным голосом, как будто это совсем не он несколько мгновений назад надрывно голосил возле нее так, что даже на поле для их-гребаного-квиддича, которое осталось далеко-далеко позади за ее спиной, вне всякого сомнения, было слышно. Гермиона явственно ощутила, как и без того перетянувшиеся лицевые мышцы внезапно свело жутчайше-острой судорогой, из-за чего левый глаз начал нервически подергиваться в своей уютной маленькой глазнице. К ее напряженно-искривленной гримасе, которую уже нельзя была назвать лицом даже с большой натяжкой, начала стремительно приливать кипящая загрязненная ярость. Вроде бы она даже слегка покраснела от этой всеобъемлюще-безусловной и еле сдерживаемой остервенелой… эмоции. Кажется, ничего подобного ей раньше еще не доводилось испытывать. Хотя… Доводилось однажды. Буквально за несколько минут до того, как Малфой клинически умер в их общей гостиной.
— Позволь-ка полюбопытствовать… С чего… Ты… Решил… Что… Можешь…Запрещать мне… Что-либо?..
Да, с чего это, а, Малфой?.. С того, что я чуть не убила тебя, а потом безуспешно пыталась стереть этот эпизод из твоей памяти? С того, что, даже несмотря на это, ты все равно спас мою жизнь? С того, что… Сейчас смотришь на меня так, будто бы я ТВОЕ ВСЕ, хотя это, разумеется, неправда?..
— С того, что мы с тобой встречаемся, Грейнджер… — как-то совсем уж резко побелевший Малфой выглядел и говорил так, будто бы ему приходится непринужденно дискутировать со сверхопасно разгневанной гарпией, которой даже не требуются острые зазубренные когти для того, чтобы с необычайной легкостью вспороть широкую грудную клетку напротив, чье трепетно замирающее содержимое не смогли бы спасти даже титановые ребра. Драко вымолвил эту фразу с такой снисходительной вкрадчивостью, словно бы ему приходилось внятно разъяснять какие-то очевидно-непреложные постулаты несмышленому малолетнему ребенку. Такой всезнающе-умной ей наверняка должно было стать, как минимум, совестливо-неудобно расспрашивать о подобном. Однако существенно шире распахнувшиеся мутносерые глаза, с опасливой хаотичной поспешностью шныряющие по ее перекошенно-искревленному «лицу», выдавали его с потрохами. Тяжело дышащий напротив нее слизеринец и сам до конца не веровал в то, о чем помпезно вещал с таким раздуто-самоуверенным видом. — Я твой парень и…
…и сейчас ты горько-прегорько пожалеешь об этом…
— То, что я развлекаюсь с тобой на переменах в женском туалете исключительно из жалости и личной скуки, не выводит наши с тобой смехотворные взаимоотношения на новый уровень, Малфой! — рассмеялась. Как никогда раньше. Резко, колко и ехидно-желчно, со всеми этими молниеносно разъедающими чисто символическое расстояние между ними оттенками такой бесподобно-натуральной лжи, что в ее немыслимую искренность попросту невозможно не поверить. Даже если до полусмерти хочется обратного — все равно не получится. Она перестаралась и вложила в этот почти что демонический хохот слишком много своего высокомерно-лицемерного презрения, чтобы теперь с затаенной опаской наблюдать за тем, как Драко так стремительно, почти что, Мерлин, привычно охватывает вполне ожидаемый панически-безвыходный страх, затем попеременно сменяющие друг друга ужас, отчаяние и боль, а сразу после — все остальное в строгом соответствии с не только изученным, а собственноручно составленным ею непомерно длинным списком… — Это вообще ничего не меняет. Ни-че-го-шень-ки! Абсолютно… И… Это ты… Наивный баран! Если считаешь иначе…