Жри, Малфой! Угощайся! На здоровье! Не подавись только... Любовью своей. Несуществующей…
— Я… Ты… Да мы же спим в одной постели! — Гермиона отчетливо видела этот истошный смертельный испуг в его так неестественно-странно округлившихся очах. Наверное, точно так же он смотрел на своего родного отца, когда тот изобретал для него все новые и новые наказания за любую совершенную провинность. Она точно знала, что Люциус бил его, по крайней мере, в детстве. Ей же для этого даже не нужно было поднимать пренебрежительно-насмешливо скрестившихся на груди рук. Гриффиндорка снова дала слизеринцу пощечину, только на этот раз словесную — совсем не такую, как на третьем курсе. Не карающе-праведную, а уничижительно-хлесткую. Наотмашь. И, казалось, Малфой настолько шокирован этим, что категорично отказывается доверять своим глазам, ушам и всем остальным дестабилизированным органам восприятия вместе взятым. До последнего надеялся, что они решили предательски подвести его и нарочно обмануть в самый неподходящий момент. Тем не менее, он продолжал что-то неразборчиво-сбивчиво лопотать, из-за чего его напрочь обескровленные губы начали нелепо и некрасиво дрожать, словно норовя уползти куда-то вверх: — Как ты можешь со мной… Вот так?.. Я же… На все ради тебя!..
— Боюсь, что ограниченный лимит твоего сопливого нытья на сегодня исчерпан. Мне еще доклад по рунам доделывать, так что… Я возвращаюсь в замок!..
Медленно и с превосходным артистичным безразличием высказав все это, Золотая Девочка неторопливо обошла как-громом-пораженного Малфоя полукругом, после чего уверенно двинулась прочь от него. Не обращая никакого внимания на вновь разыгрывающуюся нешуточную боль в ноге, потому что в груди отчего-то жгло и пекло так, как будто кто-то разложил там раскаленные докрасна угли. Душераздирающие звуки неизвестного происхождения, вдруг неотчетливо послышавшиеся откуда-то сзади, заставили ее невольно прибавить шагу. Гермиона намеренно сосредоточилась на промозгло-слякотном холоде, который теперь беспрепятственно проникал сквозь тонкую блузку и с легкостью залезал под поднимаемую ветром юбку, будто бы стремясь остудить все ее естество. Он был таким успокаивающим, умиротворяющим и отрезвляющим одновременно, что она и не заметила, как быстро добралась до школы. Наконец, отдышавшись и вдоволь наглотавшись прохладного, уже почти вечернего воздуха, гриффиндорка, наконец, несмело обернулась назад, чтобы с предельно-запоздалой ясностью осознать, что в этот раз Малфой, вопреки ее самонадеянной убежденности, за ней не последовал. Его вообще нигде не было видно…
* * *
IAMX — "The Stupid, the Proud".
Глава 19
Если вы что-то потеряли, то сможете найти это на стене моей страницы ВК. Приношу извинения за доставленные неудобства.
https://vk.com/nesovershennyj
* * *
В эти поздневечерние осенние часы берег Черного Озера выглядел особенно уныло и невзрачно. Безлюдный, пустынный и отвратительно грязно-мокрый из-за много часов подряд не прекращающегося проливного дождя — он был подлинным «природным» олицетворением беспроглядного одиночества и безнадежной тоски по совсем недавно ушедшим летним денькам, которые, казалось, больше уже никогда не вернутся. Во всей пустынно-заброшенной округе не было никого, кроме одной девушки, укрытой высоченными многовековыми деревьями и густой порослью колючих кустарников от ныне несуществующих посторонних глаз. Она с бесчувственной отрешенностью сидела на сырой и холодной земле, бессознательно отмечая, что этот день и впрямь выдался ужасно пасмурным: солнце почти не показывалось из-за неестественно-черных туч и совершенно не требовалось быть самой-умной-пи_дой-в-школе, чтобы понять, что вскоре этот безудержный ветхозаветный ливень может стать причиной нового всемирного потопа… Да, представьте себе, эта слизеринка была достаточно эрудирована для того, чтобы мысленно провести пугающую, но вполне уместную библейскую аналогию! А также знать о самом существовании этой пресловутой маггловской Библии…
Поганая грязнокровка!..
Пэнси вымокла и продрогла до нитки, но абсолютно-совершеннейшая одержимая ненависть к этой маленькой гриффиндорской шлюшке согревала ее изнутри. Совсем не скудного словарного запаса Паркинсон, которая при большом желании могла изъясняться ничуть не хуже потомственно-чистокровной аристократической леди, ни за что не хватило бы, чтобы выразить даже малую толику этого всепоглощающе-снедающего разрушительного чувства… Оно занимало все ее болезненные мысли, истязало израненное сердце и разрывало оплеванную душу настолько сильно, что слизеринка уже разучилась засыпать по ночам, лежа лицом в подушку в ничем не отапливаемой факультетской спальне, откуда она снова сбежала… Сюда. Ища долгожданного спасительного уединения от сочувственно-подбадривающих вздохов малочисленных однокурсниц и преследующих ее повсюду обширно-новостных статей из «Ежедневного Пророка», а еще… Той самой грязнокровки. Надменно важничающей и царственно шествующей по замку с гордо вздернутой кверху лохматой башкой…